Красное на красном - Вера Викторовна Камша

– Боюсь, завтра будет дурная погода, а дороги сейчас в ужасном состоянии.

– Вы же знаете, я предпочитаю путешествовать верхом, – улыбнулся отец Герман, – а отложить свой визит не могу. Прошу меня простить, мне нужно просмотреть еще несколько документов.

– Спокойной ночи, сударь, – буркнул Арамона. Аспид его выставил, даже вина не предложил… И шпагу заметил. Гадина!

За стол Арнольд уселся в преотвратном расположении духа, но ужин и вино его успокоили. В кастрюлях и супницах не оказалось ничего предосудительного, мясо было прожаренным, с перцем и солью повар тоже угадал, и давешние неприятности не то чтобы вовсе забылись, но как-то померкли. Арамона немного посидел с кружкой горячего вина у огня и направился в спальню вкушать заслуженный отдых.

Господин капитан зажег ночник, подумал и, решив, что недопил, принес бутылку тинты[67]. В предвкушении приятных минут он торопливо разоблачился и, не глядя, схватил ночную рубаху, что оказалось ошибкой. Оскверненной шпаги Сузе-Музе было мало, мерзавец пробрался в спальню и хорошенько завязал злосчастной рубашке рукава и тесемки у воротника, укрепив узел восковой блямбой со своим проклятущим гербом. Блямбу Арнольд содрал и растоптал; развязал, обломав ногти, и узлы. Не запить подобную пакость было невозможно, а оказавшаяся под рукой тинта и собственная предусмотрительность – ведь мог и не взять – превратили неприятность почти в победу.

– Ты у меня еще попляшешь! – посулил гнусному невидимке хозяин Лаик и, поставив бутылку на пол, полез в кровать, где его ждал новый сюрприз. Капитанские ноги во что-то уперлись; Арнольд поднажал – препятствие не поддавалось. До Арамоны дошло, что он глупейшим образом «сел в мешок»!

Школярская шутка, старая как мир и столь же вечная, была в ходу от Эйнрехта до Паоны! Юнцы говорили на разных языках, но пакостили одинаково: верхнюю простыню складывали вдвое и нижней частью подсовывали под матрац таким образом, что не запутаться в ней было невозможно. Капитан грязно выругался, понимая, что это еще не все: комнаты пустовали больше суток, и времени у Сузы-Музы было хоть отбавляй.

Арамона чихнул и принялся обшаривать спальню. Делал это капитан весьма тщательно – погубил дело всей жизни обитавшего за гардеробом паука, отыскал пропавшее пять лет назад женино письмо, несколько монеток, какой-то ключ, пару свечных огарков, петушиное перо и скукожившееся яблоко. Никаких следов проклятущего Медузы обнаружить не удалось.

Повелитель унаров почти хотел отыскать ловушку, избежав которой почувствовал бы себя отмщенным. Без толку! В четвертом часу ночи капитан медленно и осторожно выдвинул самый дальний ящик комода, где его и ожидал привет от таинственного злодея. Поверх залитых чернилами простыней лежали… бутылка из его собственного погреба и письмо. Суза-Муза-Лаперуза в изысканных выражениях желал доблестному капитану Арамоне покойной ночи, выражал одобрение в связи с произведенной в спальне уборкой и предлагал выпить за свое здоровье.

Капитан испустил нечто среднее между ревом и стоном, накрепко запер дверь и окна, кое-как привел в порядок постель и воззрился на бутылку. Выпить хотелось страшно, но идти на поводу у кошачьего графа?! И вообще в вине наверняка нарианский лист, если не хуже! Сунув источник соблазнов в бюро, Арамона погасил свет и лег. Усталость и выпитое взяли свое, и Арнольд погрузился в предшествующее сну блаженное и бездумное состояние, из которого его вырвал мерзкий вопль, за которым немедленно последовал другой, еще хуже.

Коты! Коты, побери их Чужой! Твари орали во всю глотку о любви и приближающейся весне, и Арамоне захотелось их передушить. Несчастный распахнул окно, намереваясь швырнуть в зверюг пустой бутылкой, и в нос шибанул сильный неприятный запах.

Кошачья настойка! Арамона ненавидел ее из-за тещи. Старая грымза, полагая себя дамой утонченной, жаловалась на бессонницу, и втершийся к ней в доверие коновал пичкал пациентку экстрактом кошачьего корня. Арнольд никогда не задумывался, чему проклятая трава обязана своим названием – совершенно, между прочим, справедливым.

Открывшаяся взору картина впечатляла. Примерно дюжина котов и кошек с воплями каталась по освещенной луной крыше трапезной, летом исполнявшей обязанности террасы. Обычно осторожные твари не обратили ни малейшего внимания ни на стук открываемого окна, ни на полетевшую в них бутылку. Кошки изгибались в сладострастных конвульсиях, подскакивали, переворачивались на другой бок, трясли лапами, сгибались в дугу, распрямлялись с силой сжатых пружин и орали, орали, орали…

Спешно поднятые слуги притащили воды, подданные Леворукого немного отступили, но орать и клубиться не прекратили.

– Господин капитан, – доложил порывающийся зевнуть балбес, – под окнами вашей милости кто-то разлил кошачью настойку. Теперь, пока дождь не смоет, кошки не уйдут.

Кто-то?! Ясно кто! Подождал, пока капитан не закончит с обыском и не погасит свет, вылез на крышу и разлил эту дрянь.

– Сударь, – не отставал слуга, – осмелюсь предположить, что злоумышленник сам пропах этим снадобьем!

Надежда вспыхнула и угасла. Суза-Муза был хитер, как гоган. «Кошачьим корнем» благоухали трапезная, унарские двери и ведущие к ним лестницы. Отыскать ублюдка в захлестнувших Лаик волнах лекарственного аромата возможным не представлялось. Арамона с тоской взглянул на светлеющее небо. Коты продолжали выть, голова раскалывалась, а впереди маячил длинный день, наполненный дурацкими разговорами, отвратительными физиономиями, звоном шпаг, грохотом отодвигающихся стульев и ожиданием новых каверз.

Спускаясь к завтраку, капитан ненавидел кошачий корень, котов, слуг, унаров, отца Германа, генералов с маршалами, короля и Создателя всего сущего вместе с оным сущим, и ненависть эта требовала выхода.

2

Занятия по словесности, истории и землеописанию Дик почти любил, а младший ментор, магистр описательных наук[68] Жерар Шабли́, ему просто нравился. Мэтр не цедил сквозь зубы, снисходя до унаров с высоты своего величия, у него не водилось любимчиков, и он рассказывал много интересного. Именно Шабли открыл для Дика мир высокой поэзии, и юноша совершенно заболел сонетами Венне́на и трагедиями великого Дидери́ха.

День, когда на кафедру поднялся тщедушный бледный человечек и, поздоровавшись с унарами неожиданно низким голосом, безо всякого вступления прочел сонет о голубе и канцону о влюбленном рыцаре, стал для Ричарда Окделла днем величайшего из откровений. Новые миры манили, обдавали острым, неведомым счастьем, обещая другую жизнь, яркую и волнующую. Юноша и сам пытался сочинять, но то, что выходило из-под его пера, немедля уничтожалось. Дикон был с собой честен, и гений Веннена мешал ему признать собственные творения стихами.

Уроки землеописания сын Эгмонта тоже любил, но вот история… Как бы хорош ни был мэтр Шабли, говорил он вещи, оскорблявшие Ричарда до глубины души. Восхваления предателя Рамиро и марагонского бастарда для юноши были словно нож острый. Хорошо хоть господин Жерар