Царь нигилистов — 3 - Наталья Львовна Точильникова

шубки маленький томик Шиллера, карандаш и дамский альбомчик.

— Саше! — сказала бабинька.

И полный письменный набор перекочевал к нему.

«Ренуар, — написал Саша, — Мане, Клод Моне, Писсарро, Сезанн, Матисс, Гоген, Дега, Ван Гог».

Годы жизни перечисленных живописцев Саша естественно не помнил.

— Я не всегда уверен во французском написании, — извиняющимся тоном сказал Саша, передавая список бабиньке, — но как-то так».

— Мане и Моне — это два разных художника? — спросила Александра Фёдоровна.

— Да, Мане, кажется Эдуард.

— Все французы?

— Нет. Писсарро, по-моему, датчанин, а Ван Гог — голландец. Но сейчас все в Париже. По крайней мере, многие.

— Мне ни одно имя не знакомо, — заметила бабинька.

— Они еще очень молодые люди, — объяснил Саша.

— Как скажешь. Ты, оказывается, и в живописи разбираешься?

— Это особая живопись, — заметил Саша. — Тебе может не понравится.

Бабинька поняла все неправильно.

— Да? — переспросила она. — Почем ты знаешь, что мне нравится, а что нет. Мне кажется, ты очень взрослый для твоего возраста. Умные дети часто кажутся взрослыми. Кстати! Между прочим, ты знаешь, что Женя Лейхтенбергская — твоя кузина?

Да, кузина. Дочка тёти Мэри. То бишь Великой княгини Марии Николаевны. Тётя Мэри на проводах бабиньки, конечно, присутствовала. И Женя тоже. Но обе стояли не так близко, чтобы слышать этот разговор.

— А значит, по православному обычаю тебе не пара, — заключила бабинька.

Мда… В таких случаях его дочка Анюта там в будущем любила говорить: «Не надо меня шипперить!»

— Она мне совсем не нравится, — заметил Саша.

— А говорят, что только с ней и разговариваешь: и на катке, и на праздниках.

— Это она со мной разговаривает. Не могу же я девочку прогнать. С другой стороны, что бы мне с сестрой не поболтать?

— Смотри у меня! — сказала бабинька. — И картинки эти…

— Это совсем не те картинки! — горячо возразил Саша. — Ничего такого. Портреты, пейзажи, жанровые сценки. Просто необычная манера письма.

— Хорошо, поищу, — пообещала Александра Федоровна.

Саше почему-то остро не хотелось, чтобы бабинька уезжала.

Но она кашлянула, и щека ее была горячей, когда она в очередной раз обнимала его.

— Здешний холод не для меня, — сказала она.

Простудилась? Или снова бич этой семьи туберкулез?

— Но даст Бог еще свидимся, — вздохнула она.

И переключилась на Никсу, который был явно обижен тем, что младший брат потеснил его на пьедестале любимого внука. Долго разговаривала с ним. Потом настала очередь Володи, Алеши, Маши и даже маленького Сережи, которого держала на руках Китти.

Потом папа́ и мама́. Невестка со свекровью, кажется обнялись вполне искренно.

Саша вспомнил, что, когда папа́ выбрал себе в невесты Гессенскую принцессу, которую считали незаконнорожденной, и заявил, что ему дела нет до ее тайн, что он ее любит и что она или никто, бабинька впервые в русской истории лично поехала в Дармштадт, и кандидатура будущей Марии Александровны была высочайше одобрена.

Еще добрых полчаса бабинька обнимала остальных своих детей и внуков.

Наконец, кортеж тронулся.

Погода испортилась, снег повалил сильнее, солнце скрыли плотные тучи.

Саша долго смотрел вслед, пока его не окликнул Зиновьев.

— Александр Александрович, с вами желает говорить государь.

— Прямо сейчас? — спросил Саша.

— Да, пойдемте!

Во дворце было жарко натоплено, так что у дверей кабинета один лакей принял у Саши ментик, а другой открыл золоченые двери.

Саша ступил внутрь, и двери закрылись за ним.

Белые колонные слева, зеленые шторы между ними, а за ними такая же солдатская раскладушка, как у Саши и у Никсы. Папа́ иногда ночует прямо здесь.

Справа большое окно с такими же зелеными портьерами и травяного оттенка ламбрекеном. За окном кружит снег, и приглушенный зимний свет освещает комнату.

За тяжелым письменным столом нога на ногу сидит папа́. Перед ним на стене портрет Александра Павловича в окружении батальных сцен. За спиной царя: большой портрет мама́. Там же дедушка с бабинькой и Павел Петрович с Марией Федоровной.

На стене у окна — портрет Петра Великого.

Небольшая люстра со стеклянным плафоном, внутри видны длинные тонкие свечи, на низком шкафу фигурки солдат под стеклянными колпаками. На солдатах форма различных полков. И также под прозрачными колпаками дедушкины кивера.

Перед императором — круглый столик для бумаг, на письменном столе — бумаги и книги. Там же открытая коробка с сигарами. До отъезда бабиньки Саша ни разу не видел папа́ курящим.

— Ты понимаешь, надеюсь, о чем пойдет речь? — спросил царь.

— У меня много предположений, — сказал Саша.

— Да? Ну, тогда по порядку!

И он взял из стопки бумаг на письменном столе номер «Колокола» и бросил на круглый столик перед собой.

Тот самый номер от 15 декабря, с дифирамбами голодовке, выдержками из переписки и «Трубачом».

— Отпираться не будешь, надеюсь? — спросил царь.

— Смотря от чего, — сказал Саша.

Папа́ приподнял брови.

— Письма твои?

— Да.

— Так просто? Я думал мне придется предъявлять черновики.

Сердце у Саши упало. Черновик был один: у Никсы.

— Почему я должен отпираться от того, что не считаю преступлением? — спросил Саша. — Я просто хотел защитить мать. Александр Иванович не всегда к нам справедлив. И совсем был несправедлив к ней.

— Где ты мать защищаешь? Здесь одни политические рассуждения!

— Что преступного в том, чтобы рассуждать о политике?

— Рано тебе о ней рассуждать.

— Видимо нет, если Герцен мне отвечает.

— Герцен предатель. Знаешь, что он писал о последней войне?

— Мы только слегка касались этой темы.

— А писал он, что дедушка твой ничего не защищает и никакого добра никому не хочет, что его ведет одна гордость, и для нее он жертвует народной кровью.

— Разве в этом нет доли правды?

Глава 15

— Как ты смеешь так говорить? — возмутился царь.

— Возможно, я чего-то не понимаю. Но мне кажется, что повод к войне был ничтожным. Неужели нельзя было договориться о ключах от часовни в Иерусалиме?

— Саша! Не от часовни, а от Церкви Рождества Христова. И не в Иерусалиме, а в Вифлееме.

— Не суть! Да хоть в Назарете! Неужели это стоило тысяч жизней наших людей?