Отпусти - это всего лишь слово - Сан Тери

   Не знаю, каким образом, Саня каждый раз мог сделать так, как было нужно ему. Вот действительно, лаской можно добиться гораздо больше, чем угрозами. Я приготовился отстаивать себя, бунтовать. А он просто обнял, уговаривая как ребёнка и в итоге, недовольно сопя, но понимая, что, очевидно, Сашка прав, я согласился упаковаться. Просто, вот как Сане объяснить, что эти его широкие жесты меня унижают? Хотя, единственное, что не хотел сделать Сан, это унижать меня. Особенно теперь, когда я остался с ним добровольно. Интересно, что было бы, если бы я его не принял? На этот вопрос Саня не дал мне ответа, ответ на него мне предстоит узнать позже, а пока мы просто вышли из вестибюля гостиницы, щурясь от яркого мартовского солнца и вдыхая грудью свежий запах весны.

   Я сложил вещи Вольха в пакет, намереваясь вернуть, как только представится такая возможность. Может быть завтра. Я не думал о нём. Если честно, просто не хотел думать. Мысли в этом направлении оказались болезненны и неприятны. Трудно сказать, что происходило со мной, не знаю, чем руководствовался в собственных поступках. Я просто запутался в себе, в собственных чувствах. Не понимал толком были ли они, чувства?

   Но тогда получается, что я просто так, с какого-то хуя, непонятно зачем, стал встречаться с двумя парнями, просто потому, что каждый из них сообщил офигенную новость, что это любовь?

   Я, раскинув руки, нёсся по перилам ограничителя, балансируя на носках. Сан, снисходительно посмеиваясь, шагал рядом, готовый подхватить придурка. А я пытался представить на их месте кого-то другого, того же Зидана, или Лёна, или Серёгу Варича, моего одногруппника. С Серёгой я дружил, он мне был симпатичен и интересен. Но, почему-то, я очень чётко понимал, что в любой другой раскладке, любых других двух человек, я бы за такое признание, послал нахуй, в лучшем случае. А в этих двух случаях не смог. Почему? Небезразлично.

   Я честно свалился в подставленные Санькины руки, вывернулся торопливо, не давая прикоснуться.

   - Лучше бы сидели в гостинице.

   Губы Сана скривились и он посмотрел на свои ладони, в которых, секунду назад, барахталась моя, падающая с перил, задница.

   - Да успеешь ещё. Куда ж я денусь-то теперь? - пообещал я, сжимая пакет. Лицо Сани посветлело.

   - Ты уж постарайся не деваться, - попросил он перед тем, как мы расстались у подъезда моего дома.

   - Пригласишь? - улыбнулся Саня. Я отрицательно покачал головой.

   - Не, у меня там бардак страшный, в другой раз.

   Даже не соврал. Саня кивнул, принимая, заглянул в подъезд, обозревая его на наличие посторонних, и, прежде чем уйти, втянул меня за собой, целуя жадно и неистово, так, словно виделись, блин, в последний раз, и завтра мне не надо было в лицей.

   - Не могу тебя отпустить, Ник, - признался Сан, тяжело дыша, словно бежал стометровку. - Боюсь. Сам не знаю, почему. Глупо, правда?

   - Наверное, - невнятно пробормотал я, думая о своём. Саня стиснул меня в последний раз, посмотрел в глаза, с отчаянным выражением, было видно, что правда не врёт, что не может сейчас разжать руки повернуться и уйти.

   - Я тебе позвоню, - шепнул он. - Сегодня вечером позвоню и буду долго-долго с тобой разговаривать по мобиле. Всю ночь. Может, не надо тебе домой, Ник? - спросил он как-то жалобно. - Давай ещё побудем вместе, а завтра я тебя прямо с утра на учёбу отвезу. Ники?

   Вот никогда не думал, что Сашка, такой сильный, гордый и большой будет канючить, как пацан. Мне стало смешно, и я любовно запустил пальцы в его волосы, создавая на голове хаос. Правда, для того что бы дотянуться, пришлось встать на носки, в то время как Сан, с непроизвольной ухмылкой, наклонился вниз.

   - Сань, ты как дитё малое, честное слово.

   Мы бы ещё продолжили говорить, но в этот момент на площадке залаяла собака, хлопнула дверь и по ступенькам стала спускаться соседка. Мы отпрянули друг от друга одновременно. Точнее, я отпрянул, а Санька поморщился, как от зубной боли. Может, он и правда не врал, когда сказал, что ему абсолютно безразлично, что об этом подумают окружающие. Пользуясь заминкой, я махнул ему на прощанье рукой и торопливо улетел по лестнице наверх, не забыв поздороваться, под неодобрительное: "Вечно носятся как сумасшедшие..."

   Родители оказались дома. Впрочем, в последнее время, в родных пенатах они зависали частенько.

   В квартире было накурено, пахло табаком и туалетом.

   Я не раздеваясь прошёл в ботинках, привычно не замечая нищенской обстановки: облупившихся обоев со стёртым рисунком, разваливающейся мебели, стоявшей здесь наверное задолго до моего рождения. Старенького телевизора - из категории рабочий антиквариат, засаленного ковра неопределённого серо - коричневого цвета, покрытого слоем даже не пыли, жирной коркой грязи, которую я старательно оттирал каждые выходные, но толку было от стараний, если их никто не ценил и не замечал, безразлично засирая все результаты моих усилий.

   Предки и их друзья отмечали на кухне очередной день стакана. Играла музыка. Уровень шума привычно, превышал допустимые децибелы, превращая посиделку в страшный праздник, цену которого знают только дети. Звучали разговоры, ещё не перекатившиеся в фазу скандала. Смех. Весело одним словом.

   От этого весело у меня внутри всё скручивалось мучительной чёрной пружиной, но я уже привык не замечать, прокручивал в голове мантрой: Меня это не касается - вбил себе это знание на уровне подкорки.

   Единственное, о чём я мечтал, приходя домой, чтобы меня тупо не заметили, забыли о моём существовании.

   О нём и так никто не вспоминал, и для меня удивительным казался факт, что предкам регулярно приходило в голову ткнуть меня мной. Совесть что ли мучила? Без понятия. Но обычно не проходило и получаса, как заявлялась мать, начиная активно капать на мозги, или отчим являлся воспитывать. И если мать, я ещё худо бедно переваривал, точнее, просто старался не реагировать, то с отчимом было сложнее. Этот сука постоянно руки распускал.

   Об этом даже не хотелось думать и говорить...

   Я привычно запер дверь на замок. Врезал, когда исполнилось пятнадцать.

   Сначала отчим выбивал регулярно, превратив дверь в некое подобие изломанно - пробитой конструкции, держащейся на честном слове, потом смирился, сообразив что я повзрослел, очевидно, и нет никакого смысла бороться с моей начинающей пробуждаться самостью, и даже как-то, стал меньше доёбываться.

   С учётом того, что в последний раз я избил его и оставил лежать на ковре, прежде чем съебаться из дома, неудивительно, что этот мудак предпочитал меня не трогать. Те времена, когда я не мог дать сдачи, безвозвратно прошли.