Честь - Элиф Шафак

Для Эдима прошлое было святыней. Незыблемой, прочной, неизменной и, что важнее всего, неподвластной времени. Какой бы новый поворот ни готовила ему жизнь, прошлое немедленно проникало в настоящее, и это давало ему ощущение неразрывной связи времен. Он возвращался в свое прошлое не из чувства долга и не по душевной потребности, но словно повинуясь некоей высшей воле. Итак, религией Эдима было прошлое, а Пимби свято верила в будущее.

Утром светило неяркое зимнее солнце, но сейчас, после полудня, поднялся колючий резкий ветер. На Пимби было мешковатое серое пальто. Оно старило ее и одновременно делало похожей на девушку военной поры, которая ходит в обносках, потому что ей приходится экономить каждый пенни. Последнее, впрочем, вполне соответствовало истине. Пимби заскочила в «Теско» и купила все необходимое для пудинга. Когда она проходила мимо кондитерской на углу, взгляд ее упал на шоколадные эклеры, выставленные в витрине. То были не огромные толстые трубки, начиненные взбитыми сливками, а маленькие изящные пирожные, покрытые шоколадной глазурью. Такие она любила больше всего.

Пимби редко уступала подобным искушениям, но тут не смогла устоять и вошла в кондитерскую. Колокольчик, висевший над дверью, весело зазвенел. Хозяйка лавочки – дородная женщина, на ногах которой явственно выступали варикозные узлы, а брови были такими тонкими, что разглядеть их было почти невозможно, – оживленно болтала со своей знакомой. За прилавком стоял ее помощник, совсем молодой парень, не старше двадцати лет, тощий, с маленькими, как бусинки, глазами и красными пятнами на щеках, свидетельствующими о склонности к аллергии. Волосы его были подстрижены так коротко, что невозможно было определить их цвет, на лбу густо высыпали прыщи, а руки были сплошь покрыты разнообразными татуировками, включая крупную свастику.

В кондитерской была покупательница – хорошо одетая пожилая леди, – и Пимби пришлось подождать. Через минуту колокольчик звякнул вновь, и в булочную вошел мужчина средних лет, на которого Пимби едва взглянула.

Пожилая леди оказалась очень придирчивой и никак не могла решить, чего же ей, собственно, хочется. Она требовала ячменных лепешек, три, нет, лучше четыре штуки, а в следующую секунду уже склонялась к булочкам с маком. Поразмыслив, она отказывалась и от них, отдавая предпочтение рогаликам. Корзиночки с клубникой тоже привлекли ее внимание, но она сомневалась в их свежести, равно как и в свежести фруктового пирога. Будь корзиночки действительно свежими, она взяла бы их вместо рулетов, которые ей успели порядком поднадоесть. Конца всему этому не предвиделось.

Всякий раз, когда пожилая леди изменяла свое решение, продавец возвращал отвергнутую выпечку на поднос, подцеплял лопаточкой очередное лакомство и показывал ей, ожидая одобрения. Когда она наконец сделала выбор, остановившись на полудюжине булочек с изюмом, началось обсуждение вопроса о том, как их лучше упаковать: положить в бумажный пакет, удобный и легкий, но ненадежный, или же в коробку, которая, конечно, намного прочнее, но не так удобна в переноске. Завязывая коробку, продавец скользнул взглядом по терпеливо ожидающим покупателям, задержавшись на Пимби. Она не заметила злобной тени, набежавшей на его лицо. Мужчина, стоявший сзади, оказался наблюдательнее.

Пожилая леди наконец ушла. Двигалась она так медленно, что даже колокольчик не звякнул, когда она открыла дверь. Подошла очередь Пимби, и она кивнула продавцу, но он, не обращая на нее внимания, принялся по-новому раскладывать пирожные. Затем он занялся металлическими подносами, которые переносил с места на место без всякой видимой необходимости.

– Извините… – решилась наконец подать голос Пимби. – Вы не могли бы отпустить мне пару… вот этих… – Она указала на шоколадные эклеры.

– Ждите своей очереди, – бросил продавец, сосредоточенно протирая щипцы.

Обескураженная скорее его тоном, чем словами, Пимби растерянно переминалась с ноги на ногу. Неожиданно второй покупатель пришел к ней на выручку.

– Сейчас как раз ее очередь, – сказал он.

Вмешательство возымело действие. Продавец отложил щипцы и процедил, буравя Пимби враждебным взглядом:

– Что вы хотите?

Никогда прежде Пимби не сталкивалась с расистами. У нее и мысли не было, что человек может стать объектом ненависти лишь из-за цвета кожи, разреза глаз или религии. Это казалось ей таким же невероятным, как снег в августе. Нельзя сказать, что в Англии ее никогда не задевали и не обижали. Такое бывало, но подобные происшествия казались ей делом случая, следствием людской раздражительности, а не сознательного предубеждения, против которого невозможно бороться. Конечно, она понимала, что они, Топраки, отличаются от своих соседей-англичан. Но между турками и курдами тоже немало различий, да и курды совсем не похожи друг на друга. Даже в их крошечной деревеньке, расположенной поблизости от реки Евфрат, у каждой семьи своя история, свое прошлое и свои обычаи. И наверное, на свете нет такой семьи, где дети были бы точной копией друг друга. Если бы Аллах хотел, чтобы все люди были одинаковы, Он, вне всякого сомнения, создал бы их таковыми. Пимби не могла судить о том, зачем Создателю понадобилось такое разнообразие, но привыкла доверять Его воле. Принимать людей такими, какими создал их Аллах, означало выражать покорность Его промыслу.

По правде говоря, толерантность Пимби касалась лишь врожденных человеческих свойств. Отличительные особенности, которые человек приобретал самостоятельно, зачастую вызвали у нее неприятие. Торчащие, как иголки ежа, волосы панков, серьги в носах и в бровях у подростков, татуировки, сплошь покрывающие тела рок-музыкантов, любовь Эсмы к брюкам с ремнем или подтяжками – со всем этим Пимби трудно было примириться. Ее прямолинейная логика подчас приводила ее в тупик. Например, встречаясь с гомосексуалистом, она никак не могла понять, создал ли его таким Аллах, или же он сам развил в себе порочную склонность. Перед Божьим промыслом она безоговорочно склонялась, но личностный произвол никак не могла одобрить. Впрочем, в конце концов в этом мире все совершается по воле Аллаха, и только Его одного, и Пимби не могла долго лелеять враждебные чувства по отношению к кому бы то ни было.

Поэтому, когда продавец спросил, что она хочет, она не обратила внимания на презрительный тон, которым был задан вопрос, и простодушно ответила:

– Пожалуйста, вот это и вот это.

Продавец уставился поверх ее головы, словно она была прозрачной, и проронил:

– Выражайтесь яснее.

Решив, что парень плохо расслышал, Пимби подошла к подносу и указала на эклеры, не заметив, что рукав ее пальто коснулся рулетов с корицей.