Я – Товарищ Сталин 4 - Андрей Цуцаев

Козлов, стиснув зубы, сплюнул кровь на пол пещеры.

— Деньги у нас, но какой ценой? — прохрипел он. — Лоренцо мёртв, Рицини, Гессен, все абиссинцы… Это была бойня. Абебе, Йоханнес, старик с копьём — все мертвы. Мы еле ушли.

Серов кивнул.

— Кто-то сыграл против нас. Предатель. Тесфайе знал о месте обмена.

Волков покачал головой, его рука сжимала револьвер.

— Тесфайе — наш человек. Он бы не предал. Но кто-то другой. Кто-то, кто знал всё.

Серов, закрыв чемодан, встал и подошёл к входу пещеры.

— Мы выясним, — сказал он. — Но сначала нужно уйти отсюда.

В Асмэре, в штабе итальянской армии, Рудольфо Грациани получил сообщение о засаде. Его лицо, обычно спокойное, исказилось от ярости. Он швырнул письмо на стол, стеклянная чернильница разбилась, чернила растеклись по карте Абиссинии. Его голос, громкий и хриплый, эхом отдавался в комнате, заставляя адъютантов вздрагивать.

— Лоренцо мёртв⁈ — заорал он, ударяя кулаком по столу. — Рицини, Гессен, все⁈ Это русские! Это они подстроили всё! Они убили моего друга, моего лучшего офицера! Они взяли деньги и устроили бойню! Проклятье! Я раздавлю всех, кто в этом замешан! Я сожгу Аддис-Абебу, если понадобится!

Адъютант, молодой офицер с бледным лицом, попытался заговорить, но Грациани, не давая ему вставить слово, продолжал кричать:

— Это был их план с самого начала! Они никогда не собирались отдавать Лоренцо! Они заманили нас в ловушку, убили его, чтобы он не заговорил, и забрали деньги! Найдите их! Найдите и приведите ко мне! Я хочу их головы!

Адъютант, сглотнув, кивнул.

— Генерал, мы не уверены, что это были русские. Возможно, кто-то другой.

Грациани, сжав кулаки, шагнул к адъютанту, его глаза горели яростью.

— Кто-то другой⁈ — прорычал он. — Кто ещё мог знать об обмене? Это Советы? Они обманули нас, убили Лоренцо и теперь смеются над нами! Я найду их, и они заплатят за это кровью!

Он повернулся к карте, его пальцы сжали красную булавку у Асмэры, почти сломав её.

— Соберите людей. Мы усилим наступление. Эти люди думают, что могут играть с Италией? Они узнают, что такое месть Грациани.

В Аддис-Абебе, в тёмной комнате на окраине города, Мюллер, агент Абвера, сидел за столом, перебирая бумаги. Его холодные голубые глаза скользили по отчёту о засаде. Напротив, сидел абиссинский наёмник, один из выживших, его руки были в крови, а лицо покрыто пылью и потом.

— Лоренцо мёртв? — спросил Мюллер на амхарском.

Наёмник кивнул, вытирая кровь с рук.

— Да, господин. Мертв. А русские потеряли людей, но ушли с деньгами. Абиссинцы все мертвы.

Мюллер, кивнув, откинулся на стуле, его губы тронула лёгкая улыбка.

— Хорошо. Лоренцо знал слишком много. Русские теперь будут заняты, а Грациани обвинит их. Мы сделали своё дело. Пусть думают, что это советы. Война продолжится, а мы будем наблюдать.

Наёмник, посмотрев на Мюллера, спросил:

— Что дальше, господин?

Мюллер, сложив руки, ответил:

— Ждём. Русские будут искать предателя. Грациани будет искать русских. А мы… мы будем там, где нас не ждут.

Глава 14

Дом генерала Накамуры, укрытый в тихом районе Янаги, казался оазисом спокойствия посреди бурлящего Токио. Двухэтажное здание из тёмного кедра с изящно изогнутой черепичной крышей возвышалось за каменной оградой, увитой густым плющом, чьи листья шелестели под апрельским ветром. Окна в белых рамах сверкали росой, отражая хмурое небо, нависшее над городом, словно предвещая бурю. Над входом тускло горел бронзовый фонарь, освещая гравийную дорожку, усыпанную лепестками цветущей сливы, белыми и розовыми, будто снег на тёмной земле. Сад вокруг дома был воплощением сдержанной красоты: старые сливы, усыпанные цветами, качались на ветру, их лепестки падали на зеркальную гладь пруда, где лениво плавали золотые карпы, переливаясь в редких лучах солнца. Азалии — алые, белые, жёлтые — обрамляли извилистые тропинки, что вились между замшелыми каменными фонарями, чьи основания хранили следы времени. Небольшой мостик над прудом поскрипывал под шагами, а в глубине сада, в тени старого клёна, прятался чайный домик с бумажными стенами и соломенной крышей — место, где генерал уединялся, размышляя о судьбе империи. Клён ронял первые листья, и они кружились на воде, словно крошечные лодки.

Внутри дома царила тишина, нарушаемая лишь шорохом ветра за окнами и лёгким потрескиванием углей в курильнице, от которой струился аромат сандала, смешиваясь с запахом полированного дерева и свежих татами. Длинный коридор вёл в просторную гостиную — сердце дома. Стены её украшали свитки с изречениями мудрецов и картины укиё-э с пейзажами гор, рек и воинами в доспехах. Раздвижные сёдзи с изображениями садов и водопадов пропускали мягкий свет, но не могли скрыть тревоги, что витала в воздухе. Потолок поддерживали массивные балки, а бронзовые лампы отбрасывали тёплые блики на чёрный дубовый стол, заваленный картами Китая и Маньчжурии, чьи края топорщились от сквозняка. На столе стояла ваза с веткой сливы, её лепестки осыпались на зелёное сукно, словно снег. У стены — низкий шкаф с книгами: трактаты Сунь-цзы, стихи Басё, переводы Толстого и Диккенса. Рядом, на резной подставке, лежал меч в ножнах, чья шёлковая рукоять поблёскивала в полумраке. Пепельница, полная окурков, дымилась, добавляя в воздух горьковатый запах табака. За окнами слышались шорох листвы, журчание пруда и далёкий гул города — трамваи, голоса торговцев, звон колоколов храма Мэйдзи.

Генерал Накамура стоял у окна, глядя на сад. Его мундир, безупречно застёгнутый, блестел золотыми пуговицами, но усталые глаза выдавали внутреннее смятение. Седина на висках подчёркивала его возраст, но осанка оставалась прямой. Шрам, память о сабельном ударе 1905 года, казался резче в свете ламп, а пальцы, сжимавшие чашку чая, едва дрожали. Пар поднимался к лицу, но генерал не пил, погружённый в мысли о Японии, надвигающейся войне и предателе по кличке «Ветер».

За столом сидели трое: капитан Сато, адъютант генерала Ито, бледный, с бегающими глазами; Нобуо, адъютант Накамуры, молодой, с резкими чертами и внимательным взглядом; и Танака, офицер разведки, худощавый, с острым носом и холодной улыбкой, чьи пальцы постукивали по столу. На карте Китая красные и синие линии отмечали Шанхай, Пекин, маньчжурские пути и порты Янцзы. Рядом лежали донесения, испещрённые иероглифами, и дымящаяся пепельница.

Накамура, отойдя от окна, заговорил, его хриплый голос разнёсся по комнате:

— Господа, мы стоим на краю пропасти. Ито и Тодзио толкают Японию к войне, которая может нас уничтожить. Их планы по Шанхаю, Пекину, Янцзы