Друг и лейтенант Робина Гуда - Анна Овчинникова

—  Так вот, чтобы лишить аутло возможности неожиданно появляться из чащи, а потом скрываться в ней, Ришар предложил поджечь Шервудский лес.

За столом воцарилась ошеломленная тишина.

Все трезвые, полупьяные и совсем пьяные сотрапезники застыли с вытаращенными глазами и полуоткрытыми ртами, уставясь на меня, как на двуглавое чудище.

—  Вы — предлагаете — поджечь — заповедный лес — принадлежащий — королю? — наконец нетвердым голосом произнес сэр Роже.

— Не я, а мой арбалетчик, но если как следует поразмыслить над его предложением... Возможно, он нашел не такое уж плохое решение проблемы. Нечто подобное, говорят, проделал великий полководец Александр, когда разрубил гордиев узел. Посудите сами: раз не будет чащи — у разбойников пропадет возможность в ней прятаться. Раз не станет деревьев — бандитам будет не из-за чего внезапно выскакивать и нападать на путников. Вряд ли они смогут скрываться среди обгорелых пней, а если даже попытаются, собаки господина Певерила наверняка...

— Шервудский лес принадлежит английским королям со времен Вильгельма Первого!!! — саданув кулаком по столу, гаркнул сэр Роже. — Никто не смеет без особого разрешения даже срубить там засохший куст, не говоря уж о том, чтобы... чтобы...

— Но ведь это не навсегда, — заверил я, воспользовавшись передышкой, во время которой констебль королевского замка судорожно запивал свое негодование, не найдя подходящих слов. — После того как с Робином Гудом и его бандой будет покончено, можно будет насадить новый лес, и к тому времени, как его величество вернется из плена, там уже снова зазеленеют...

Я оборвал фразу, поняв, что слегка зарвался и что мои последние слова вполне могут быть расценены как изменнические. Тем, кто желал освобождения Ричарда из плена, как и тем, кто этого вовсе не желал, полагалось делать вид, будто возвращение короля — дело самого ближайшего будущего. Приписать безумную идею покойному Ришару было нетрудно, однако за крамольные речи к ответу притянули бы меня, а не его. Все, чего я добивался, — это чтобы шериф с радостью освободил меня от службы, но вовсе не того, чтобы меня бросили в тюрьму по обвинению в государственной измене.

—  Эгхххм! — шумно прокашлялся Вильям Певерил, первым нарушив затянувшееся молчание. — Благодарю вас за рвение, сэр Гринлиф. Когда король Ричард — да хранит его всеблагой Господь! — вернется из плена, я доложу ему, как рьяно вы желали очистить его заповедный лес от разбойников...

— Я только изложил предложение моего бывшего...

— Все равно, неважно! По счастью, теперь в таких крайних мерах нет нужды, потому что с шервудскими аутло и без того уже почти покончено.

Надеюсь, на моем лице было написано только безмерное удивление и ничего больше, когда я молча уставился на вице-графа.

—  Да-да, сэр Гринлиф! То, что не удалось сделать вам и вашим наемникам, удалось сделать скромному служителю Божьему, отцу Бертрану...

Настоятель ноттингемской церкви Святой Марии с благостным видом опустил глаза.

— ...Сегодня на рассвете Локсли явился в его церковь, и отец Бертран сумел послать за стражей, которая и схватила разбойника.

— Локсли явился в ноттингемскую церковь?! — громко вырвалось у меня. — Да он никак совсем сошел с ума!

— Наверняка сошел, если решил замолить свои грехи, — заметил констебль. — Как будто грехи этого негодяя можно как-то замолить!

— Христос милостив, — со вздохом проговорил святой отец, — возможно, он и простит главарю аутло его великие прегрешения, как простил грехи раскаявшегося разбойника, распятого вместе с Господом на Голгофе...

— Ладно-ладно! — махнул рукой шериф. — Вы сможете лично исповедовать мерзавца перед казнью, отец Бертран, если захотите, только вряд ли из этого выйдет толк! Ведь даже на исповеди Локсли не признался, где прячет награбленное, э?

— Не сказал ни единого слова! — печально покачал головой настоятель.

—  Не сказал священнику — скажет палачу!!! — вице-граф грохнул кулаком по столу так, что на нем подпрыгнула посуда. — Он мне все выложит, сукин сын, я вытрясу из него награбленное до последнего пенни! Кровь Христова, мерзавец еще будет умолять, чтобы я высчитал с него проценты за полтора года!!!

Поймав свой качнувшийся кубок, я сделал глоток, чтобы промочить вдруг ставшее очень сухим горло.

— Значит, пока Локсли ничего не сказал?

— Ни единого слова, лесной  ублюдок! — прорычал вице-граф. — Ну ничего, через день-другой он сам приведет меня к своим тайникам! Приведет и будет скулить, чтобы...

— А как же остальные разбойники, сэр Певерил? — пискнула жена сэра Персиваля.

Она была полукровкой, как и Катарина, дочерью саксонского тана из Хаксвелла. Плохо зная язык норманов, эта дама редко раскрывала рот, но сейчас задала на удивление здравый вопрос.

—  Остальные разбойники без Локсли — ничто! — заявил шериф уже слегка заплетающимся языком. — Проклятый йоркширец был их головой, он держал их на сворке... А без него мы запросто переловим всех аутло! Выкурим их, как кроликов из нор...

Сэр Персиваль о чем-то спросил вице-графа по-французски, Певерил ответил гостю на том же языке... И дальнейшие разговоры потекли мимо меня, невнятные, как шум дождя.

Но я уже узнал все, что мне было нужно.

Шериф и сам не подозревал, насколько он был прав. Да, йоркширский беглец и впрямь «держал» всех остальных аутло, но не так, как предполагал Вильям Певерил. Локсли не был головой лесных отщепенцев, он был их душой — и их надеждой. Он дал им взамен отчаяния гордость и радость жизни... Вот почему Дикон, без сомнения, не ошибался, так же как не ошибался шериф ноттингемский. Без Робина Гуда всей шервудской шайке очень скоро придет конец, как пришел конец всем другим шайкам, разбойничавшим в здешнем лесу.

И если труп главаря шервудских разбойников через несколько дней будет вывешен в клетке рядом с трупом Гая Гисборна, — как знать, не лишится ли наше будущее одной из самых живучих и красивых легенд, какие подарило человечеству средневековье? Войдет ли Робин Гуд в историю, если погибнет уже сейчас? А если нет — каким станет мир без легенды о бескорыстном разбойнике, который грабил богатых и раздавал бедным?

Я быстро отмел все эти вопросы, так же как мысль о том, в силах ли я изменить будущее, или любые мои метания здесь заранее предопределены. Думать об этом было все равно, что ломать голову над извечной проблемой: что появилось раньше — курица или яйцо. Мне хватало забот в настоящем, чтобы беспокоиться еще и о грядущем...

Когда мой бокал показал дно, я уже знал, как поступлю.

— Ты не осмелишься это сделать!

— Осмелюсь. И сделаю.

— Нет! Если ты сейчас уйдешь, можешь никогда больше не возвращаться!

Я молча посмотрел на Катарину, засовывая за пояс сзади ножны с ножом. Мне больше нечего было сказать; мы и так успели швырнуть друг в друга словами, которые вряд ли когда-нибудь забудутся.

Но моя жена не считала, что сказано все, — она метнулась по комнате и встала между мной и дверью, дрожа от ярости и сжимая кулаки.

—  Ты присягал служить шерифу ноттингемскому. И так-то ты держишь слово? Ты обещал отцу беречь и защищать меня. И так-то ты выполняешь свое обещание? Я всегда знала, что из простолюдина не сделаешь благородного человека, но никогда не думала, что вышла замуж за сумасшедшего! За идиота, готового рискнуть головой ради презренного аутло! Твоего Локсли давно уже пора было колесовать! Будь в тебе хоть капля порядочности, ты бы сам изловил это отродье, и тогда...

—  И тогда твоему отцу не пришлось бы возвращать ему долг, так? — взяв Катарину за плечи, я осторожно отодвинул ее в сторону. — Мне пора идти. А тебе уже пора быть на дороге в Аннеслей.

Мне показалось, Катарина сейчас даст мне пощечину, но вместо этого она разразилась яростным криком, от которого заколебалось пламя свечей:

— Не хочу тебя больше знать, никогда, слышишь?!!

— Увидимся в Аннеслее, — с этими словами я плотно прикрыл за собой дверь.

Вздрогнул, услышав, как с другой стороны в нее что-то врезалось со звонким грохотом, и, не оглядываясь, быстро пошел к выходу.

Глава двадцать третья

Когда весь дом его уснул

И город спал во тьме,

Малютка Джон с мечом в руке

Отправился к тюрьме.

Тюремщик выбежал на стук

И стражей пригрозил,

Но Джон пронзил его мечом

И к стенке пригвоздил.

— Я сам тюремщик хоть куда! —

Малютка Джон сказал

И, Робин Гуда отыскав,

Веревки развязал.

В ЗАМКОВОЙ СКАЛЕ

—  Я не могу, сэр Гринлиф. Никак не могу... Это попросту невозможно!

—  Подумай еще разок, — я скрестил руки на груди и сверху вниз посмотрел на Вольфа, всем своим видом давая понять, что разговор будет закончен только тогда, когда я получу правильный ответ.