Под мраморным небом - Джон Шорс

которых были умные глаза и покрытые многочисленными шрамами руки. Я дарила их материнской заботой, перевязывала их раны, готовила им сытные блюда. Повариха я была неважная, но недостатки своей стряпни я с лихвой компенсировала обилием вина, которым я потчевала их перед ужином. Рабочие пели, играли, а я рассказывала им о том, как живут принцессы. На третий день они уже обожали меня, а я считала их своими друзьями.

Низам, которого почти всю жизнь окружали только женщины, тоже проникся симпатией к этим людям. В отличие от вельмож, они не выказывали к нему неуважения. Низам был сильный, мускулистый мужчина, и, к его чести будь сказано, всегда старался помочь каменщикам в работе, если это было возможно. Вскоре рабочие стали отпускать шутки о жизни в гареме, спрашивали, кто из наложниц особенно там скучает. Мой верный друг, всегда такой сдержанный, в их обществе немного раскрепощался, обнажая некоторые стороны своего подлинного «я».

Однажды во время дневной молитвы я увидела, что он улыбается. Позже я спросила, чему он улыбался.

– Я благодарил Аллаха за эту поездку, моя госпожа.

– Благодарил Аллаха?

Низам на мгновение задержал на мне свой взгляд и устремил его на реку:

– Сегодня утром, когда шел дождь, я гулял по берегу и увидел розовый лотос.

Я представила, как он рассматривает цветок, наслаждаясь свободой.

– Я рада, Низам, что ты счастлив. Ты заслуживаешь счастья больше, чем кто-либо другой. – Он пожал плечами, но в его глазах, когда они снова остановились на мне, читалось согласие. Его правый глаз, красивый по форме, был больше левого. – Низам, – тихо добавила я, думая, что я недостойна такого друга, – я дарю тебе свободу, если она тебе нужна.

– Свободу?

– Да. Ты можешь уйти от меня прямо сейчас.

– Но я...

– Раб? – договорила я за него. – Нет. Ты – человек. Хороший человек. И ты долго служил мне верой и правдой. – Я замолчала, мысленно ругая себя за то, что слишком долго не решалась отпустить его на волю. Какое право я имела держать при себе такого человека как Низам? – Ты должен уйти, – закончила я. – Отправляйся на поиски лучшей доли.

Низам расправил плечи, словно мое предложение вселило в него гордость – чувство, которое он редко испытывал.

– Спасибо, госпожа. Но мое место подле тебя. Рядом с тобой я свободен.

– Это не настоящая свобода. Ты волен приходить и уходить, когда хочешь, но многие по-прежнему относятся к тебе как к рабу.

– Ну и пусть. Я не был рожден рабом. И не умру рабом. Мне вдруг захотелось обнять Низама, но я знала, что мой порыв его смутит. Поэтому я сдержанно кивнула:

– Знай, мой друг, ты можешь уйти, когда пожелаешь. Я дам тебе мешочек золота, и ты сможешь исчезнуть.

– Возможно, когда-нибудь так и сделаю.

Я улыбнулась и покинула его. В тот вечер Низам был раскован и, когда мы отплыли в Агру, запел песню, написанную Дарой, – запел низким звучным голосом, напоминавшим отдаленный раскат грома. Это была песня о Шиве, и наши рабочие, в основном индусы, стали ему подпевать. Размеренно, в такт ритму песни, они вонзали бамбуковые шесты в илистое дно реки, толкая наше судно в объятия воды.

Темнота сгущалась, хотя на носу баржи горели фонари. Иса не хотел отправляться в путь так поздно, но до Агры плыть ночь и целый день, а нынешняя ночь выдалась безоблачной, что редко случалось в сезон дождей. Двое мужчин, несших вахту на носу, время от времени прекращали петь и издавали предостерегающие возгласы, адресованные капитану. Тот давно ходил по этой реке и знал ее русло как свои пять пальцев. Капитан, отказавшийся в этот вечер от вина, часто всем телом наваливался на крепкий шест, прикрепленный к рулю. Баржа, осевшая под тяжестью огромного количества мраморных плит, неохотно реагировала на его движения.

– Смотрите в оба, ребята! – крикнул Иса так, чтобы его слышали на всей барже. – Если не натолкнемся на коряги, дополнительно получите дневной заработок.

Кто-то радостно вскричал, приветствуя эту новость, а потом наступила тишина. Я стояла рядом с Исой. Не говоря ни слова, он повел меня к сложенным одна на одну мраморным плитам. Мы забрались на самый верх. Внизу под нами горели восемь фонарей, освещая фигуры наших людей. В ту ночь никто не ложился спать, потому что нам следовало быть начеку. К счастью, Ямуна почти на всей протяженности глубокая и широкая река. Если мы сами не допустим ошибок, то доберемся до Агры благополучно.

Иса раскатал спальный ковер и расстелил его на мраморе. Мы сели, вдыхая свежий воздух, пахнущий дождем и мокрыми листьями. В небе мерцали звезды. Иногда мы проплывали мимо рыбацкого костра или какого-нибудь дома, очертания которого едва угадывались в темноте. Но большую часть пути признаки жизни подавала только природа: щебетали птицы, плескалась рыба, где-то рычал тигр.

Я смотрела на Ису с обожанием. Он был в простой желтой тунике, перепоясанной белым кушаком, и в тюрбане. Бороду он не подравнивал уже больше недели, и она имела немного неопрятный вид, что составляло зримый контраст с правильными чертами его худощавого лица.

– Спасибо, что взял меня с собой, – тихо проронила я. Я чувствовала, что он хочет дотронуться до меня, но, поскольку мы не касались друг друга после той ночи в его домике, он сдерживался. – Что занимает твои мысли, Иса?

По небу пролетела падающая звезда. Может, это и хороший знак, подумала я.

– Я думаю, – шепотом отвечал он, – что хорошо бы остаться с тобой в Дели. Если бы не мавзолей, я бы наверняка поддался искушению.

– Мы бы остались ни с чем.

– Ни с чем, Ласточка? А может, наоборот, стали бы самым богатыми?

Я придвинулась к нему:

– Скажи, как бы мы жили?

Иса никогда не говорил, что тоскует по мне, хотя намекал на это множество раз. Даже сейчас он проявлял нерешительность, словно боялся, что обесчестит меня, если откроет свои чувства.

– У тебя была бы... моя любовь. Больше я ничего не смог бы предложить.

Я поежилась. Я так давно мечтала услышать эти слова. Я молилась о том, чтобы услышать их, но не надеялась, что когда-нибудь мне выпадет такое счастье.

– Тогда давай повернем назад, навсегда покинем Агру.

– И ты готова уехать?

Я помедлила в нерешительности:

– Честно? Не знаю. Я нужна отцу и брату. Разве могу я поставить свою... – Я боялась обидеть его, боялась, что скажу