Жизнь способ употребления - Жорж Перек

8 августа 1958 года я получил письмо от Вашей дочери:

Мсье,

я всегда знала, что Вы сделаете все возможное, чтобы меня найти. В тот самый миг, когда Ваш сын умер, я поняла, что вымаливать милость и жалость у Вас, равно как и у Вашей жены, совершенно бесполезно. Известие о ее самоубийстве дошло до меня через несколько дней, и я уже не сомневалась, что Вы будете всю жизнь за мной охотиться.

То, что я лишь интуитивно чувствовала и чего опасалась сначала, подтвердилось в последующие месяцы; я прекрасно отдавала себе отчет в том, что Вы почти ничего обо мне не знаете, но была уверена, что Вы сделаете все возможное, чтобы максимально использовать те скудные данные, которыми располагаете; так, однажды на улице Шоле мне подарили пробный флакон духов, которые у меня были в тот год в Англии, и предложили ответить на вопросы анкеты, я инстинктивно почувствовала ловушку; через несколько месяцев я прочла в одном объявлении, что для сопровождения археологов требуется молодая женщина, хорошо говорящая по-английски, и поняла, что Вы знаете меня лучше, чем мне представлялось. С этого момента моя жизнь стала постоянным кошмаром: мне казалось, что за мной все, всегда и везде следят; я подозревала всех без разбора — обращающихся ко мне официантов, обслуживающих меня кассирш, покупателей в мясной лавке, которые меня ругали за то, что я влезала без очереди; меня отслеживали, выслеживали и преследовали таксисты, полицейские, мнимые бродяги, разлегшиеся на скамейках в сквере, продавцы каштанов, распространители лотерейных билетов, разносчики газет. Как-то вечером, в зале ожидания на вокзале в Бриве я не сдержалась и набросилась с кулаками на мужчину, который меня пристально разглядывал. Меня арестовали, отвели в участок и лишь каким-то чудом не отправили в сумасшедший дом: молодой человек и дедушка, присутствовавшие при этой сцене, выступили поручителями и предложили мне поехать к ним: они жили в Севеннах, в заброшенной деревне, где восстанавливали разрушенные дома. Там я прожила почти два года. Мы жили там одни, три человека, два десятка коз и кур. У нас не было ни газет, ни радио.

Со временем мои страхи рассеялись. Я убедила себя в том, что Вы отказались от своего плана или умерли. В июне 1957 года я вернулась жить среди людей. Какое-то время спустя я познакомилась с Франсуа. Когда он сделал мне предложение, я рассказала ему всю свою историю, и ему не составило труда убедить меня в том, что я выдумала эту постоянную слежку из чувства вины.

Я постепенно избавлялась от подозрительности и даже рискнула, забыв о всякой осторожности, попросить в мэрии справку о своем гражданском состоянии, необходимую для регистрации брака. Полагаю, это была одна из ошибок, которую Вы, притаившись в своем углу, от меня как раз и ждали.

С тех пор наша жизнь превратилась в непрерывное бегство. Целый год я полагала, что еще сумею от Вас ускользнуть. Отныне я знаю, что это невозможно. Удача и деньги были и всегда будут на Вашей стороне; бесполезно рассчитывать, что однажды я сумею обойти расставленные Вами сети; не менее наивно надеяться, что Вы перестанете меня преследовать. В Вашей власти меня убить, и Вы считаете, что имеете на это право, но Вам больше не удастся заставить меня бежать: отныне мы все — мой муж Франсуа, недавно родившаяся дочь Анна и я — будем жить в Шомон-Порсьене, в Арденнах. Я буду ждать Вас безмятежно.

Больше года я запрещал себе подавать любые признаки жизни; я распустил всех нанятых мною детективов и следователей; я заперся в своей квартире и почти никуда не выходил, питался лишь имбирными пряниками и чаем в пакетиках, постоянно поддерживая себя с помощью алкоголя, сигарет и таблеток макситона в лихорадочном состоянии, которое порой сменялось фазами полного оцепенения. Уверенность в том, что Элизабет меня ждала, каждый вечер засыпала, думая, что, возможно, не проснется, каждое утро целовала дочь, почти удивляясь, что все еще живет, понимание того, что отсрочка являлась для нее ежедневно возобновляемой пыткой, иногда переполняли меня мстительным упоением; восторженное злорадство от ощущения всесилия и всемогущества иногда повергало меня в состояние беспредельной подавленности. Целыми неделями, днем и ночью, не в силах спать больше нескольких минут подряд, я ходил по коридорам и комнатам своей пустой квартиры, посмеивался или плакал навзрыд, представляя, как вдруг оказываюсь перед ней, катаюсь по полу и вымаливаю у нее прощение.

В прошлую пятницу, 11 сентября, Элизабет прислала мне второе письмо:

Мсье,

я пишу Вам из родильного дома в Ретеле, где только что родила свою вторую дочь, Беатрис. Старшей дочери Анне недавно исполнился один год. Приезжайте, я Вас умоляю, Вы должны приехать сейчас или никогда.

Через два дня я ее убил. Убивая, я понял, что смерть освободила ее, как послезавтра освободит и меня от меня самого. Жалкие остатки моего состояния переданы моим нотариусам и, согласно моему последнему волеизъявлению, будут разделены между Вашими внучками в день их совершеннолетия.

Мадам де Бомон, даже если и была потрясена известием о смерти дочери, прочла, не дрогнув, о развязке этой истории, которая, похоже, опечалила ее не более, чем двадцать пять лет тому назад самоубийство мужа. Возможно, причина этого кажущегося безразличия к смерти кроется в ее личной истории: одним утром тысяча девятьсот восемнадцатого года, когда семья Орловых, рассеянная после революции по разным концам Святой Руси, каким-то чудом сумела почти целиком воссоединиться, отряд красных взял приступом их дом. На глазах у Веры ее дед, Сергей Илларионович Орлов, которого Александр III назначил полномочным послом в Персии, ее отец, полковник Орлов, который командовал знаменитым батальоном краснодарских уланов и которого Троцкий прозвал «кубанским мясником», а также пятеро ее братьев, самому младшему из которых едва исполнилось одиннадцать лет, были расстреляны. Самой Вере и ее матери удалось сбежать под покровом густого тумана, который продержался три дня. После семидесяти девяти дней этого невероятно ужасного перехода они сумели добраться до Крыма, занятого Добровольческой армией Деникина, а оттуда перебраться в Румынию и Австрию.

Глава XXXII

Марсия, 2

Мадам Марсия — в своей комнате. Это крепкая, суховатая, широкоплечая женщина лет шестидесяти. Она сидит в современном типовом кресле из дерева и черной кожи: полураздетая, в белой нейлоновой комбинации с кружевной каймой, в поясе и чулках; у нее на голове — бигуди. В правой руке она держит большой стеклянный бокал в форме бочонка, заполненный маринованными огурчиками, и один из них пытается вытащить указательным и средним пальцами левой руки. На стоящем рядом журнальном столике — кипы бумаг, книги и прочие предметы: рекламный проспект, напечатанный в виде приглашения на бракосочетание, фирмы «Delmont and С°» (архитектурный дизайн, оформление, предметы искусства) и компании «Artifoni» (флористика, устройство декоративных садов, теплиц, террас, клумб, разведение комнатных растений и цветов); приглашение от Ассоциации франкопольской культуры на ретроспективу фильмов Анджея Вайды; приглашение на вернисаж художника Зильберзельбера: на открытке напечатана репродукция с акварели под названием «Японский сад. IV», нижняя треть которой заштрихована параллельными пунктирными линиями, а две верхние трети отданы под реалистически переданное тяжелое грозовое небо; бутылка «Schweppes»; несколько браслетов; предположительно детективный роман под названием «Clocks and Clouds» с изображенной на обложке доской для игры в жаке, на которой лежат наручники, алебастровая фигурка персонажа с картины Ватто «Равнодушный», пистолет, блюдце, наполненное явно сладкой жидкостью, поскольку к ней прилипло несколько пчел, и шестиугольная жестяная бляха с четко выступающей цифрой «90»; почтовая открытка с надписью «Choza de Indios. Beni, Bolivia», представляющая группу сидящих на корточках аборигенок в полосатых набедренных повязках, которые, щурясь и морща лбы, в полудреме кормят грудью младенцев посреди оравы детишек, копошащихся перед сплетенными из ивовых прутьев хижинами; фотография не иначе, как самой мадам Марсия, хотя и сорокалетней давности: хрупкая девушка в дамской шляпке и жилете в горошек сидит за рулем ненастоящей машины, — такие раскрашенные фанерные декорации, часто с отверстиями для головы, выставляются на ярмарках, — меж двух молодых людей в шляпах канотье и белых пиджаках в тонкую полоску.

Обстановка является результатом дерзкого смешения ультрасовременных элементов — кресло, японские обои, три напольных светильника, похожих на огромные люминесцентные валуны — и диковин самых различных эпох: две заполненные коптскими тканями и папирусами витрины, над которыми два больших сумрачных пейзажа с далекими очертаниями городов и всполохами пожарищ работы эльзасского художника XVII века словно обрамляют вывешенную на почетном месте плитку, испещренную иероглифами; редкая серия бокалов, прозванных «жуликами», которые широко использовали трактирщики XIX века в крупных портах, надеясь сократить количество драк между матросами: снаружи эти бокалы имеют обыкновенную цилиндрическую форму, но внутри сужаются книзу подобно швейным наперсткам, ловко маскируя сей умышленный недостаток крупными пузырями в стекле; на стенках выгравированы параллельные кольца, которые указывают, какое количество напитка можно выпить за ту или иную сумму; и, наконец, московское чудо — экстравагантное ложе, якобы предложенное оставшемуся ночевать в Петровском дворце Наполеону I, который ему наверняка предпочел свою обычную походную кровать; резная махина сплошь инкрустирована крохотными ромбиками из шестнадцати сортов дерева и черепашьего панциря, составляющими сказочную картину: из мира розеток и переплетенных гирлянд является обнаженная боттичеллиевская нимфа, прикрытая лишь своими ниспадающими волосами.