Жизнь способ употребления - Жорж Перек

Француженку Свен Эриксон видел всего один раз, да и то мельком. Эва помещала короткие объявления в разных местах: YWCA, Датском культурном центре, Французском лицее, Гёте-Институте, Доме Швейцарии, Фонде Данте Алигьери, «Америкэн Экспресс» и т. д. и наняла первую же девушку, которая явилась на собеседование: молодая француженка двадцати лет, студентка, дипломированная медсестра, высокая, со светлыми волосами и глазами. Ее звали Вероника Ламбер; за месяц до этого у нее украли паспорт, но она показала мадам Эриксон справку об утрате документов, выданную французским консульством. Свидетельство домработницы почти не внесло дополнительных уточнений; она явно недолюбливала манеры и вкусы француженки и старалась как можно реже с ней видеться, но все же смогла указать, что у девушки под правым веком имелась родинка, что на флаконе ее духов был нарисован китайский корабль и что она немного заикалась. Эти приметы были разосланы в Великобритании и во Франции, но не дали никаких результатов.

— Я без труда сумел установить, — продолжал Салини, — что этой Вероникой Ламбер была Элизабет де Бомон, а ее убийцей — Свен Эриксон. Когда я приехал две недели назад в Стиклхэвен, чтобы попытаться найти ту домработницу и показать ей фотографию вашей дочери, первое, что я узнал, было то, что Свен Эриксон, который после трагедии продолжал круглогодично снимать виллу, но не прожил в ней и дня, туда вернулся и там покончил с собой семнадцатого сентября прошлого года, то есть через три дня после двойного убийства в Шомон-Порсьен. Но если это самоубийство на месте первой трагедии вне всякого сомнения указывало на то, кто убил Элизабет, оставалось по-прежнему неясным главное: как шведскому дипломату удалось выйти на след той, которая за шесть лет до этого стала виновницей смерти его жены и сына? Я надеялся на то, что он оставил записку, объясняющую его поступок, но заключение полиции было категорическим: ни рядом с трупом, ни где бы то ни было никаких записок они не нашли.

Однако мое предчувствие было правильным: когда мне наконец удалось разыскать ту самую домработницу, миссис Уидс, я спросил у нее, не слышала ли она о некоей Элизабет де Бомон, которая была убита в Шомон-Порсьен. Она принесла и вручила мне письмо.

«Мистер Эриксон, — сказала она мне по-английски, — наказал отдать письмо тому, кто придет и начнет расспрашивать о той француженке и ее смерти в Арденнах».

«А если бы я не пришел?»

«Я бы продолжала ждать и через шесть лет отправила бы его по указанному адресу».

«Вот это письмо, — продолжал Салини. — Оно адресовано вам. На конверте — ваша фамилия и ваш адрес».

Вера де Бомон, словно в каком-то оцепенении, молча взяла конверт, протянутый Салини, распечатала его и принялась читать.

Эксетер, семнадцатое сентября 1959 г.

Мадам,

в какой бы день это ни случилось, найдете ли Вы это письмо сами или с чей-либо помощью, либо Вы его получите по почте через шесть лет — именно столько времени потребовалось для свершения моей мести, — оно окажется у Вас в руках, и Вы наконец узнаете, почему и как я убил Вашу дочь.

Приблизительно шесть лет назад Вашу дочь, выдавшую себя за Веронику Ламбер, на один месяц наняли за еду и проживание, поскольку моя больная жена хотела, чтобы кто-то занимался нашим сыном Эриком, которому только что исполнилось пять лет. В пятницу 11 июня 1953 года, по причинам, которые мне до сих пор непонятны, умышленно или неумышленно, она позволила нашему сыну утонуть. Не найдя в себе мужества понести ответственность за это преступление, она, вероятно, в тот же час сбежала. Чуть позднее моя жена, обнаружив нашего утонувшего сына, от горя потеряла рассудок и ножницами перерезала себе вены. В тот момент я был в Лондоне и смог их увидеть только в воскресенье вечером. Тогда я и поклялся посвятить свою жизнь, свое состояние и свои умственные способности отмщению.

Я видел Вашу дочь всего лишь несколько секунд на станции Паддингтон, куда она прибыла, чтобы сесть на поезд вместе с моей женой и нашим сыном, а когда я узнал, что фамилия, под которой мы ее знали, была вымышленной, я отчаялся когда-либо напасть на ее след.

В одну из изнурительных бессонных ночей — с тех пор бессонница не оставляет мне ни минуты покоя — мне припомнились две незначительные детали, о которых упомянула жена, пересказывая свой разговор с Вашей дочерью до того, как та была взята на работу: узнав, что девушка француженка, моя жена заговорила с ней об Арле и Авиньоне, где мы неоднократно отдыхали, и Ваша дочь ей сказала, что выросла в этих местах; а когда жена похвалила ее английский, Ваша дочь сообщила, что живет в Англии уже два года и изучает археологию.

Миссис Уидс, домработница, — которая служила в снятом моей женой доме и которая будет хранить это решающее письмо, пока оно не попадет к Вам в руки, — оказала мне еще более ценную услугу: от нее я узнал, что у Вашей дочери под правым веком была родинка, что она душилась духами «Sampang» и заикалась. Вместе с домработницей я перерыл всю виллу от подвала до чердака в поисках следов, которые лже-Вероника Ламбер могла оставить. К моему большому огорчению, она не украла ни драгоценности, ни вещи; лишь прихватила кошелек с деньгами на хозяйственные расходы, который жена приготовила для миссис Уидс и в котором насчитывалось три фунта стерлингов, одиннадцать шиллингов и семь пенсов. Зато она не успела забрать с собой все свои вещи; в частности, ей пришлось оставить одежду, ранее отданную в стирку: дешевое нижнее белье, два носовых платка, шейный платок из набивной ткани весьма кричащей расцветки и — самое главное — белую блузку с вышитыми инициалами Э. Б. Блузка могла быть украдена или позаимствована, но я все равно решил рассматривать эти инициалы как возможную зацепку; в доме я нашел еще несколько предметов, которые несомненно принадлежали ей, и в частности, в гостиной, — куда она не осмелилась войти перед тем, как сбежать, из страха разбудить мою жену, спавшую в соседней комнате, — первую часть романной серии Анри Труайя, озаглавленной «Сев и жатва», которая была за несколько месяцев до этого опубликована во Франции. На этикетке указывалось, что экземпляр является собственностью специализированной библиотеки иностранной литературы Роланди (Бернерс-стрит, дом № 20).

Я отнес книгу в библиотеку и там узнал, что Вероника Ламбер пользовалась читательским абонементом: она была студенткой Археологического Института при Британском музее и жила в комнате bed and breakfast в доме № 79 по Кеппел-стрит, расположенном прямо за музеем.

Я проник в ее комнату, но, оказалось, совершенно зря: она съехала после того, как была нанята моей женой. Я ничего не узнал ни от владелицы, ни от постояльцев гостиницы. В Археологическом Институте мне повезло больше: я не только нашел ее фотографию в досье приемной комиссии, но даже сумел встретиться с некоторыми из ее товарищей, в том числе с парнем, с которым она провела два-три вечера; этот парень и сообщил мне главную деталь: несколько месяцев назад он пригласил ее послушать оперу «Дидона и Эней» в Ковент-Гардене. «Я ненавижу оперу, — сказала она и добавила: — Что, в общем, и неудивительно; моя мать была певицей».

Я поручил нескольким частным детективным агентствам найти, будь то во Франции или за ее пределами, следы чуть заикающейся молодой женщины двадцати-тридцати лет, высокой, светловолосой, светлоглазой, с родинкой под правым веком; в описании также указывалось, что она может душиться духами «Sampang», выдавать себя за Веронику Ламбер, что ее настоящие инициалы могут быть Э. Б., что она воспитывалась на юге Франции, жила в Англии, очень хорошо говорит по-английски, получила образование, интересуется археологией и, наконец, что ее мать была певицей.

Это последнее сведение оказалось решающим: изучение биографий — в «Who’s who» и прочих специализированных справочниках — всех певиц с фамилией, начинающейся на «Б», не дало ничего, но когда мы перебрали всех тех, у кого с 1912 по 1935 год родилась дочь, то в числе остальных семидесяти пяти фамилий появилась и Ваша: Вера Орлова, род. 1900 в Ростове, с 1926 в браке с французским археологом Фернаном де Бомоном; дочь Элизабет Наташа Викторина Мария, род. 1929. Быстрая проверка показала, что Элизабет воспитывалась у своей бабушки в Лединьяне, департамент Гар, и сбежала от Вас 3 марта 1945 года в возрасте шестнадцати лет. Как я понял, она скрывала свое настоящее имя, чтобы ускользнуть от Ваших поисков, но — увы — это еще и значило, что наконец-то найденный мною след на этом обрывался, поскольку, несмотря на многочисленные объявления по радио и в газетах, ни Вы, ни Ваша свекровь уже семь лет не имели от нее никаких известий.

Шел уже тысяча девятьсот пятьдесят четвертый год: я потратил почти год на то, чтобы выяснить, кого я должен убить: мне потребовалось еще более трех лет, чтобы напасть на след.