Операция «Наследник», или К месту службы в кандалах - Светозар Чернов

— Ой, заткнись, Катенька, не до тебя, — отмахнулся от нее Черевин.

Стопроценко приехал через десять минут с двумя казаками.

— Вот что, Стопроценко, — сказал Черевин. — Помнишь тех двух людей, которых я вытащил из Якутска?

— А как же, ваше превосходительство, помню, словно сегодня видел.

— Видел?

— Де нет же, помню!

— Так вот один из них, Владимиров, объявился в Старом Петергофе.

Княгиня оторвалась от книги и заинтересованно взглянула на Черевина, а тот продолжал, не замечая этого взгляда:

— Тебе надо во весь дух мчаться в деревню Бобыльскую, найти там дачу Стельмаха с башней и увезти оттуда Владимирова, чтобы он не попал в руки людям Федосеева и Секеринского. Прежде я хочу сам с ними переговорить.

Спустившись вниз от Черевина, Стопроценко вскочил на своего жеребца и, лихо гикнув и стегнув коня нагайкой, понесся вдоль ограды Нижнего сада, через Верхний сад в сторону Ораниенбаума. Остальные двое казаков помчались следом. Когда они галопом миновали высокий мостик через Фабричную канавку и скакали по Знаменской улице, в районе двухэтажного каменного дома канцелярии конно-гренадерского полка и белой полковой церкви с зелеными куполами, им навстречу попалась мирно прогуливавшаяся парочка, в которой Стопроценко, разгоряченный скачкой, не узнал Артемия Ивановича и его барышню, шедших от Старого Петергофа ради экономии на извозчике пешком в «Бель Вю».

Добравшись до Бобыльской, они объехали опустевшую слободу, расспросили местных рыбаков, никогда и не слыхавших о башне, но честно показавших дачу Стельмаха, и спешились у полуразрушенного строения. Было совершенно ясно, что здесь никто не жил, да и не мог бы жить. Стопроценко обошел дом вокруг и, не найдя никаких следов человеческой деятельности снаружи, заглянул через окно внутрь. Там было пусто и голо, по полу бегали наглые мыши, а на столе рядом с керосиновой лампой, стеклянный колпак которой был почти черным от давней копоти и покрыт пылью, валялся заплесневелый кусок хлеба.

Не солоно хлебавши, казаки вернулись к Черевину.

— Не живет там никого, ваше превосходительство, — уверил начальника царской охраны Стопроценко. — Совсем дом пустой, и крыша повалена. А по огороду что табун лошадей проскакал. И башни там никто никакой никогда не видал. Набрехал вам все этот хохол.

Немного успокоившись, Черевин вернулся в канцелярию. Там уже собралось все петергофское полицейское начальство — сам полицмейстер полковник Вогак, двое участковых приставов, смотритель по наружной полицейской части при дворцовом управлении полковник Осипов, исправник уездного Петергофского полицейского управления Колмаков со становым приставом и только что привезший с собою из Петербурга от Секеринского пятерых филеров ротмистр Крылов.

— Вы, Владимир Константинович, как полицмейстер должны знать все приметные строения в Петергофе и окрестностях! — горячился Федосеев, глядя на полковника и передергивая узкими плечами. — Как же вы можете не знать башни в пятнадцать сажен высотой!

— Дурак, дурак! — поддерживал его попугай, взбудораженный всеобщим волнением и энергично бивший крыльями.

— Бобыльское по надзору не мне принадлежит, а уезду, — возражал полковник, показывая на уездного исрпавника. — Пусть Константин Николаевич скажет, где у него башня.

— Когда я был в Бобыльском этим летом на даче у купца Фишкина, там не было вовсе ни одной башни! — оправдывался исправник Колмаков. — Если в тех местах и есть какая башня, то на даче у господина Рубинштейна.

— В общем так, — подвел итог Федосеев и строго взглянул на исправника. — Вы, ваше высокородие, берете своих стражников, полковник Вогак выделит вам на подмогу десяток конных городовых из резерва, да еще агенты ротмистра Крылова — и едете в Бобыльское. Приметы разыскиваемого человека я вам сейчас составлю.

Он сел за стол и своим аккуратным почерком стал записывать характерные черты человека, которого он видел всего один раз три месяца назад. А этот человек, то есть Артемий Иванович, как раз дошел с Февроньей до двухэтажного здания вокзала «Бель-Вю» около длинной деревянной эстакады Купеческой пристани, у конца которой со стороны моря дымил пароходик, собиравшийся отчаливать обратно в Петербург. Танцевальный зал в вокзале по причине окончания сезона был закрыт, номера тоже пустовали и только ресторан гостеприимно принимал тех, кто еще заезжал в Петергоф прогуляться по осеннему саду или просто по делам.

В дверях ресторана к Артемию Ивановичу с Февроньей подплыл величавый метрдотель в визитке с полосатыми брюками, с черным жилетом и черным бантиком на шее, и спросил своего постоянного посетителя:

— Где вам будет угодно, Артемий Иванович?

— Хочу сидеть с видом на море! — капризным тоном, изображая из себя настоящую барышню, заявила Февронья. Артемий Иванович согласно кивнул. Они выбрали стол у самого окна, откуда были видны игравшие на солнце волны в заливе, пароходик и эстакада Купеческой пристани на сваях, но откуда ужасно дуло, так что даже скатерть, свисавшая со стола, шевелилась.

— Чего изволите-с, ваше степенство? — спросил метрдотель, незаметным жестом подзывая официанта-татарина в черном пиджаке и подвязанном под черный же жилет белом накрахмаленном фартуке длиной чуть ниже колен.

— Как всегда, — ответил Владимиров.

Официант исчез и через минуту также бесшумно и незаметно появился, неся на подносе в белой нитяной перчатке большой, запотевший графин водки. После первого стакана водки Артемий Иванович забыл о Курашкине, башнях с позолоченными маковками и развеселился.

— А теперь нам с дамой чего-нибудь на закуску, — сказал он метрдотелю.

— Очень советую вашему степенству отведать «Соте де воляй», — предложил тот. — А на закуску есть либо копченая селедка, либо соленая с луком, с отварным картофелем и подсолнечным маслом. Могу предложить также печеные пирожки с луком или грибами.

Артемий Иванович согласился и официант тотчас же поставил на стол блюдо из небольших обжаренных, а затем тушеных кусочков мяса с косточкой.

Гордо взирая на Февронью, Владимиров объяснил кухарке, что его тут, в «Бель-Вю», все хорошо знают, потому как он часто заходит сюда — исключительно по вопросам тайной полицейской службы, конечно. И тут почувствовал, что кто-то сзади положил ему на плечу словно бы чугунную руку, придавившую его к стулу. Он запрокинул голову и увидел склонившееся над ним лицо Продеуса.

Артемий Иванович, уже порядочно набравшийся, глупо улыбнулся.

— Я тебя, слизняка, пятый день разыскиваю, — сказал Продеус, еще сильнее сжимая плечо Артемия Ивановича своей железной лапой, так что лицо Владимирова перекосилось от боли. — Хорошо, мне только что княгиня Радзивилл сказала, что ты где-то в Старом Петергофе обретаешься. Ну, думаю, где ж тебе быть, как не в ресторане!

— Не бейте его, — сказала кухарка, со сложными чувствами оглядывая исполинскую фигуру Продеуса. — Он знает, что когда цесаревич поплывет вверх по Нилу в Эфиопии, его убьют подводным аппаратусом.

— Это я еще не бью его, — сказал ей Продеус и, отпустив плечо Владимирова, грузно уселся за стол между Артемием Ивановичем и Февроньей. — Бить я его потом буду. Эй, человек, графин водки! Уф, неделю уже в любезном Отечестве, а все не отопьюсь.

Метрдотель отдал распоряжение официанту и тотчас на столе появился второй графин, еще холодный и запотевший. Обомлевший от страха Владимиров и кухарка зачарованно следили, как Продеус выпил весь графин — целый штоф — до дна, один за другим опрокидывая стаканы в глотку и даже не закусывая. Занюхав хлебцем, бывший околоточный надзиратель крякнул и сказал, обращаясь к Февронье:

— Ты откудова такая будешь? Женой ему будешь? — он стукнул Артемия Ивановича ладонью по спине и тот закашлялся. — Чего раскашлялся, может стукнуть?

Артемий Иванович замахал руками, от кашля на глазах у него выступили слезы.

— Невеста я ему, — пролепетала Февронья, с жалостью смотря на страдания жениха.

— А живешь где?

— В городе, у надворного советника Стельмаха.

— Вот тебе рупь, девка, и вали отсюда, — Продеус выудил из кармана рубль и выложил на стол. — А нам с твоим женихом потолковать нужно. Он приедет за тобой следом.

— Он сейчас живет тут в Бобыльской, у Стельмахов на даче, — Февронья взяла рубль, поднялась из-за стола и попятилась к выходу. — Я поеду, Артемий Иванович, ладно?

— Хавронья! — только и смог прохрипеть Артемий Иванович, видя, как вместе с кухаркой удаляется его единственная надежда на спасение.

— Езжай, езжай! — помахал ей своей лапищей Продеус и взял Владимирова за шкирку. — Значит, на даче живешь? Ну, пошли к тебе на дачу, любезный дружок, побеседуем.

Он выгреб у Владимирова все имевшиеся у того деньги и расплатился с метрдотелем, после чего они в обнимку, словно лучшие друзья, покинули ресторан. Февроньи уже не было, она взяла извозчика и в страхе укатила на вокзал. Через четверть часа Продеус и волочившийся за ним Артемий Иванович дошли до Бобыльского.