Операция «Наследник», или К месту службы в кандалах - Светозар Чернов

— Государю? — спросил Курашкин, пристально глядя на Февронью. Где-то в его голове бродила мысль, вызванная видом Февроньи, но поймать эту мысль ему никак не удавалось. Чертов боцман выбил из него последнюю способность соображать.

— Да нет, хозяину моему, надворному советнику Стельмаху, в Бобыльской.

— Заткнись, дура! — шикнул на нее Артемий Иванович.

— А я теперь снову по флотськой части, — сказал матрос. — Прызначеный служыти на крейсер «Память Азова».

— Заливай это кому-нибудь другому. Я своими глазами видел, как три недели назад этот крейсер из Кронштадта ушел!

— Вин-то пишов, це правда, але я його потом нагоню.

— Бегом, что ли?

— Навищо бегом? — обиделся Курашкин. — Меня через неделю вкупи со сменою матросив для «Владымыра Мономаха» до Одессы на поезди повезуть, а оттуды на пароходе в Средыземно море, до грекив в Пырей. А оттуды я пиду уже на крейсери до Японии.

— Уж не к наследнику ли тебя, Курашкин, Секеринский приставил?

— Ни, — испугался Курашкин. — Мени командыр наказав выполняти обязанности псаломщика при еромонахе Фыларете.

— Чего это ты так испужался, Тарас? — в отчаянии перешел в атаку Артемий Иванович. — Как же ты по флотской части, если служишь у Секеринского и ходишь в штатском? Или теперь на «Памяти Азова» Секеринский свое охранное отделение открыл?

Артемий Иванович увидел, что все сидевшие в вагоне паломницы и гвардейцы уже давно с интересом наблюдают за их перепалкой. Он умолк и почувствовал, как взмокла у него спина от пробившего его холодного пота, как потекли струйки по лбу, а испуганные удары сердца отозвались где-то в животе.

— А мой Артемий Иванович агентом почище вас будет, — в полной тишине, нарушаемой лишь ритмичным стуком колес, с вызовом сказала Февронья, сплюнув прямо на пол с языка черные лепестки шелухи. — Он знает такое, чего даже Государь не знает: что бунтовщики хотят убить нашего цесаревича с подводного аппаратуса, когда он поплывет в Эфиопии вверх по Нилу.

— Дура! — прошипел Артемий Иванович, окончательно падая духом. — Я тебе по секрету, а ты, свинья, на весь вагон!

Только тут Курашкин понял, что спутница Владимирова и баба, рассказывавшая на базаре о покушении на цесаревича — одно и то же лицо. А значит, ее жених, плававший на отхожем месте и поведавший ей о таких планах — и есть Артемий Иванович. Нужно было немедленно сообщить обо всем Черевину.

Помня о том, каким хитрым и коварным оказался в Лондоне Владимиров, Курашкин решил запудрить ему мозги пустыми разговорами, чтобы он не догадался ни о чем до приезда в Петергоф и не помешал ему.

— Эх, пан Гурин, — с ностальгическим всхлипом сказал Курашкин и опять высморкался в окно. — А памятати, як мы у нас в Лондоне седовали разом в трактыре? Чудные булы времена!

Февронья дернула жениха за рукав.

— Вот вы, Артемий Иванович, с этим субъектом в трактире сидите, а меня обещали сводить в «Бель Вю» и не сводили! А он скоро закроется на зиму.

Артемий Иванович просиял. Ему, конечно, надо было бы бежать к Черевину и сообщить, что теперь через Секеринского обо всем узнает Федосеев и Селиверстов, но он решил, что лучше промолчит, авось обойдется и так.

— Душечка, Хавроньюшка моя, да ты просто прелесть! — сказал он Февронье и поцеловал ее в щечку, отчего та зарделась, как маков цвет. — Конечно же, «Бель Вю»! Совсем запамятовал со всеми этими ремонтами! Прямо с вокзалу туда и направимся.

— А как же башня? — спросила кухарка.

— Вздор. Башня обождет. Скажешь хозяину, что башня отличная и весь пляж виден.

— А що така за башня? — оживился Курашкин.

— Это Артемий Иванович построил на даче в Бобыльском башню с золотой маковкой, — пояснила Февронья.

— И высока та башня буде?

— Сажен пятнадцать будет, не меньше, — с мстительной ноткой в голосе заявил Артемий Иванович.

— Це от земли?

— Да нет же, от крыши!

— Так цю башню с Петергофу да с Кронштадту видать повинно, а я ее на берегу щось не памятаю, — Курашкин озадаченно почесал потылицу.

Однако на разговоры у него уже не было времени, потому что поезд въехал под крышу Ново-Петергофского вокзала и, распрощавшись с Владимировым и даже поцеловавшись с ним троекратно по православному обычаю, Курашкин выскочил на дебаркадер.

В другом случае он пошел бы к Черевину пешком, но сейчас было не до экономии и он взял извозчика в надежде, что генерал оплатит ему проезд. Извозчик высадил его у зданий конюшни и потом Курашкин долго метался, спрашивая у всех встречных городовых и военных, где ему найти начальника царской охраны, пока какой-то полицейский не отвел его за шиворот в канцелярию Черевина и не сдал на руки дежурному офицеру.

— Мени потребно до самого головного начальныка царськой охраны, — объявил Курашкин, но дежурный в ответ кулаком в перчатке дал ему в ухо.

— Ой, навищо вы деретыся, ваше благородие! — заверещал хохол. — Вин же мени самый наказав до нього прямо заявытися, якщо я чого про слухы в Петергофе дознаюсь! А я не тильки про слухы, я и жинку ту самую знайшов!

Дежурный не получал никаких указаний насчет возможного прихода агентов со слухами в Петергофе, однако позвонил наверх Федосееву и через минуту Курашкин стоял посреди готического кабинета.

Черевин с заведующим своей канцелярии сидели за столом, перед ними была початая бутылка водки, икорка в вазочке, тарелка с солеными огурцами и капустой — они отмечали вчерашнее производство камергера Федосеева за отличие из советников коллежских в действительные статские.

— Чего тебе? — спросил Черевин, не узнав Курашкина и одарив его мутным непонимающим взглядом.

— Вы мне велели одному доложить, вот я вам одному и докладываю: тильки що я ехав в поезди с господыном Гуриным, що мени с Лондону два году тому украв. Я дознався ее!

— Вот чертов язык! — Черевин налил себе еще водки. — Не ее, а его.

— Якраз ее, а не його. Його то я по першести и не дознався. То есть я його дознався, тильки це був не вин. Я дознався ту жинку, що на базари про пидводну лодку казала. А ейный жених, що на гальюне плавав, и есть Гурин.

Черевин почувствовал, что весь хмель из головы как-то внезапно выветрился. Господи, этот хохол явился в присутствии Федосеева и даже не подумал попросить остаться наедине с начальником охраны!

— Молодец, матрос, — сказал Черевин, сдерживаясь. — Можешь идти. Я распоряжусь, чтобы тебе по возвращении на корабль дали как следует этого… водки.

— Ни, ни, ваше благородие, я ще не розказав, где вин живе! — никак не мог угомониться Курашкин.

— Мы сами это узнаем, — сквозь зубы сказал Черевин и встал, чтобы вытолкать матроса из кабинета, пока тот не наболтал еще чего-нибудь.

— Пусть расскажет, ваше превосходительство, — сказал Федосеев Черевину, подхватив вилкой ворох капусты. — Мы его несколько месяцев уже ищем и еще столько же искать будем.

— Я у них все спытав, — обрадовано сказал Курашкин, оборотившись лицом к Федосееву. — Гурин живе в селе Бобыльская на дачи якого-то Стельмаха. И дома цего легко дознатися, бо у нього высока башня в пятнадцать сажен да с золотой маковкой, а с башни цией видать пляж в Петергофе.

Федосеев отложил вилку и тоже встал.

— Я должен немедленно известить об этом Секеринского. Раз он только что ехал на дачу в Бобыльскую, значит у нас есть по крайней мере несколько часов, чтобы его схватить. А дачу мы быстро отыщем по башне.

Черевин в полном смятении чувств кивнул. Он не мог запретить Федосееву связаться с Секеринским, чтобы не раскрыть себя, но поимка Владимирова была для него смертельной опасностью. Оставив Федосеева на телефоне, Черевин быстро спустился вниз и направился к себе домой. Он увидел спину Курашкина, возвращавшегося обратно на вокзал, чтобы сесть на поезд в Ораниенбаум и добраться оттуда в Кронштадт. Черевин окликнул хохла и тот, обернувшись, радостно подбежал.

— Ваше превосходытельство, чи не изволыте вы заплатыти мени сорок копеек на извошшыка, що я вытратив, щоб скорише до вас добратыся?

— Я тебе сейчас заплачу! — всхрапнул Черевин и заехал Курашкину в еще не тронутое сегодня ухо.

— За що? — заорал Курашкин, хватаясь за голову, которая звенела, словно корабельная рында.

— Чтоб знал, кому и о чем можно говорить!

Черевин круто повернулся на каблуках и зашагал к себе домой. Здесь он подозвал денщика и отрядил его немедленно разыскать урядника Стопроценко и привести его.

— Я думала, что вы с Федосеевым будете праздновать до утра, — удивилась его возвращению княгиня Радзивилл, читавшая на диване французский роман. — А потом еще поедете в город к Кюбэ.

— Ой, заткнись, Катенька, не до тебя, — отмахнулся от нее Черевин.

Стопроценко приехал через десять минут с двумя казаками.

— Вот что, Стопроценко, — сказал Черевин. — Помнишь тех двух людей, которых я вытащил из Якутска?