Бал виновных (СИ) - Рейн Леа

Этим вечером в номере Йона была допита бутылка коньяка, пробита насквозь дверца шкафа и разбита в кровь правая рука.

***

– Мама! – с таким возгласом зашёл дон Хоакин в кабинет доньи Канделарии. Женщина сидела в кресле и рассматривала какие-то бумаги, которые пришлось отложить в сторону при появлении сына. – Вы должны передать отель нам. Теперь у меня есть наследник, который должен вас устроить! Почему вы так упрямитесь?!

– Я исполняю волю своего мужа. И я начинаю подозревать, что ты признал Ивана вовсе не потому, что решил последовать примеру брата. Все из-за наследства, так ведь?

– Вы должны признать владельцем отеля меня! Я научу Ивана всему, что нужно. Я смогу это сделать. Он будет отличным наследником. Но какой может быть владелец из Йона? Кто воспитает его так, как подобает? Он грубый и не имеет манер, а в финансах уж точно не разбирается!

– Я сама его всему обучу, так что не волнуйся.

– Я не хотел этого делать, но если вы не передадите отель мне, то вся правда о смерти того француза отправится прямиком к детективу.

– Что, прости? – нервно усмехнулась донья Канделария. – Это был несчастный случай, о какой правде ты говоришь?

– Не надо, мама! Я все знаю. Я все видел.

– Что ты мог видеть?! Он поскользнулся и упал, ударившись головой.

– Он взял документы, подтверждающие, что отец получил это здание обманом. Вы его за это убили. Знаете, ударили по голове такими тяжёлыми часами из дерева. Он умер не сразу, он еще минут десять мучился, пока вы искали документы. И еще вы имели наглость выпытывать у него, куда он их запрятал. А он все молил о том, чтобы вы его добили и избавили от боли. Припоминаете нечто подобное? Я все видел, потому что украл эти документы у него гораздо раньше и спрятался в ванной комнате. Так что если не перепишите отель на меня, я все расскажу полиции и передам им документы. Тогда отель не достанется никому.

– Сукин ты сын! – воскликнула донья Канделария, изумленно соскочив с кресла. – Какого же ты черта молчал, что документы эти были у тебя?! Этого мальчика уже не вернуть к жизни!

– Это вы его убили, а не я. Это было ваше решение.

– Почему ты не сказал!..

– И лишился бы такой возможности шантажировать вас с отцом? Я знал, что рано или поздно будет решаться вопрос о наследстве, и подозревал, что решится он не в мою пользу. Я даю вам день на раздумья. Завтра вечером я приду к вам в кабинет, и если вы откажетесь переписывать отель на меня, документы и мои показания отправятся в полицию, – жёстко сказал дон Хоакин, эффектно развернувшись и направившись к двери.

Но он не успел покинуть кабинет. Донья Канделария, сохраняя сверхъестественное самообладание, произнесла:

– Не нужно ждать до завтра. Я дам свой ответ сейчас. Отель твой.

Дон Хоакин самодовольно улыбнулся и повернулся к матери лицом.

– Вот это другое дело. Ещё я хочу, чтобы вы уничтожили письмо Хавьера, где он признает Йона сыном, и все документы, подтверждающие принадлежность этого человека к нашей семье. Я хочу, чтобы вы выставили его из отеля и чтобы он тут больше никогда не появлялся.

– Но это переходит уже все границы! – возмутилась донья Канделария. – Чем тебе помешал мальчик?! Он же твой племянник!

– Нет, он ублюдок кухарки! Я не хочу видеть его, не хочу о нем слышать и не хочу знать, что он в любой момент может взбунтоваться и устроить скандал по поводу отеля. Пусть его не будет здесь! Выставите его вон или убейте, вы это умеете. А иначе вы знаете, что я сделаю.

На такой ноте дон Хоакин покинул кабинет, громко хлопнув дверью. А донья Канделария упала в кресло, схватившись за голову.

Какого же монстра я взрастила, – обреченно осознала она. – Действительно сукин сын. Но, видимо, какие родители, такие и дети.

Глава 10. Теперь ты никто

Когда Йон проснулся, голову пронзила дикая боль. Он с невыносимой тяжестью поднялся в сидячее положение и заметил, что все вокруг испачкано чем-то красным. Кровь. Кровь была везде. В крови была подушка, в крови было одеяло, в крови была его собственная рука, которую жгло так сильно, будто он ее повалял в костре. Костяшки были разбиты и покрыты некрасивой коркой, которая от первой же попытки пошевелить пальцами лопнула и пустила еще кровь, что потекла тонкими струями по ладони.

– Твою мать, – выругался Йон, пытаясь вспомнить, что он вчера такого вытворил, что теперь его рука похожа на кровавое месиво. Воспоминания отдались тупой болью. Вот один стакан коньяка, вот второй, вот на полу уже валяется пустая бутылка, а официант по имени Родриге приносит вторую, хотя Йон ее вовсе не заказывал. Вот он бьет шкаф со всей силы, какая у него только есть – а ее не мало – бьет и бьет, даже не чувствуя боли, хотя на костяшках уже выступила первая кровь. Кажется, кто-то стучался в его комнату и спрашивал, все ли у него в порядке, но Йон так грубо послал стучащегося, что больше его, вроде, никто не беспокоил. А потом провал, и Йон просыпается в кровати во вчерашней окровавленной одежде.

Никогда в жизни Йон не напивался так сильно, и сейчас был от себя в глубочайшем изумлении. Он еле поднялся на ноги, схватил вторую – слава Богу, почти полную – бутылку и скрылся с ней в ванной. Впервые он мыл руки коньяком, причем не каким-то второсортным, а безумно дорогим. Но сейчас это было единственное средство, которое хоть как-то могло продезинфицировать страшную разбитую кисть. Пришлось терпеть адскую, жгучую боль, когда золотистая жидкость заливалась в раны и смывала кровь. Красный цвет сошел и утек в канализацию, а рука приобрела фиолетовый оттенок. Осознавать то, что рука не просто разбита, но еще и сломана, Йон не стал, решив, что это вовсе не так и что все скоро заживет само.

Мылся он долго, желая смыть с себя все остатки вчерашнего вечера. Но как можно было смыть с себя те грубые слова, которыми облил его Иван? Почему он не был рад тому, что они оказались на самом деле братьями? Что вообще с ним произошло за те несколько часов, что они не виделись, и откуда на его лице появилось то новое, совсем не свойственное ему выражение? Какого черта вообще творится в этом проклятом отеле?!

Йон вылез из ванной и натянул траурный костюм, а после замотал руку шелковой салфеткой. Как только он закончил приводить себя в порядок, в комнату постучали.

Господи, отвалите! – взмолился он, но собрал остатки своего приличия и громко спросил:

– Кто?

– Это Мартин. Донья Канделария хочет вас видеть в своем кабинете, – раздалось в ответ, а после послышались удаляющиеся шаги.

Йон обреченно выдохнул, надеясь, что его вчерашняя выходка не понесет сегодня за собой страшных последствий, и побрел в кабинет доньи Канделарии, которую называть бабушкой пока не поворачивался язык. Возможно, в будущем, когда он приживется в этой семье и привыкнет к ней, то сможет называть своих новообретенных родственников так, как следует.

В будущем…

Сейчас Йон даже не подозревал, что будущего в этой семье для него уже не будет. Судьба уже приготовила новый неожиданный поворот, который унесет его с дороги жизни куда-то в страшный и неизвестный омут.

– Донья Канделария, вы хотели меня видеть? – спросил Йон, войдя в кабинет управляющей.

– Да, мне нужно с тобой поговорить, – мрачно произнесла она. – Один из официантов рассказал мне о том, что ты вчера делал. И, признаться, я не ожидала от тебя такого. Я считала, что это Лукас пьяница и повеса, но ты его вчера переплюнул. У меня для тебя несколько плохих новостей. Я не могу передать отель в руки человека, который напивается и громит мебель. Так что ты больше не наследник. И тебе придется покинуть отель как можно скорее.

– Что? – спросил Йон, посмотрев на женщину непонимающим взглядом. Казалось, что она сейчас рассмеется, скажет, что подшутила над ним, чтобы проучить за вчерашнее поведение. Но донья Канделария смотрела на него серьезно и мрачно, и от этого взгляда осколки души крошились в песок, чтобы не собраться во что-то цельное уже никогда.