Жестокий. Моя по контракту - Виктория Кузьмина

Каждое слово било по Алине, как нож. "Продажная шлюха". "Никем". "Умирающая дворняга". Его презрение, его абсолютная, слепая вера в ее виновность, его готовность растоптать все, что между ними было — даже то хорошее, настоящее, что случилось в горах — все это рвало ее душу на куски.

Слезы вдруг остановились. Гнев погас. Весь огонь внутри схлынул, оставив после себя ледяную, мертвящую пустоту. Она выпрямилась. В глазах, еще секунду назад полных слез и негодования, не осталось ничего. Ни боли. Ни надежды. Только бескрайняя, бездонная пустота. Мертвые глаза.

Она посмотрела на него. На его избитое лицо, на гипс, на ярость, которая теперь казалась не страшной, а жалкой. Жалкой и безнадежно далекой.

Тихим, абсолютно ровным, лишенным каких-либо интонаций голосом она произнесла:

— Я надеюсь, Артём Сергеевич, что виновного в сливе информации найдут. И что вы поймете, как жестоко ошибался. Как несправедливо обвинил невиновную. — Она сделала маленькую паузу. Воздух в палате застыл. — Прощай.

Она развернулась и вышла. Не побежала. Не пошатнулась. Просто вышла. Тихо закрыла за собой дверь.

Артём замер. Его ярость, еще секунду назад такая всепоглощающая, вдруг наткнулась на эту ледяную стену. На этот абсолютный холод в ее глазах и голосе. На это "прощай". Не "до свидания".Прощай. Слово прозвучало как приговор. Окончательный. Бесповоротный. В его кричащем, яростном мире вдруг воцарилась звенящая тишина. Он смотрел на захлопнувшуюся дверь, и впервые за этот кошмарный день в его глазах, поверх ярости и боли, мелькнуло что-то еще. Щемящее. Похожее на сомнение. На ледяной ужас осознания, что он только что разрушил что-то... настоящее. Навсегда. Но признать это он не мог. Не смел. Ярость была его щитом. Он стиснул зубы, ощущая вкус крови. "Шлюха", — прошептал он себе, но слово уже звучало пусто.

Алина шла по улице. Ранние сумерки. Резкий, холодный ветер рвал ее распущенные волосы, бил по лицу, заставляя щуриться. Но она не чувствовала холода. В руке она бессознательно сжимала пустую холщовую сумку — символ ее прихода к нему с пустыми руками и ухода с пустой душой.

Ее шаги были ровными, механическими. Внутри не было ничего. Ни злости на его несправедливость. Ни жалости к его сломанному телу. Ни боли за разрушенные надежды на свидание, на нормальность. Ни даже страха за Комиссара и будущее. Был только лед. Густой, тяжелый, пронизывающий до самых костей. Он заполнил каждую клеточку, каждую мысль, каждое чувство. Он сковал сердце, остановил слезы, заморозил душу.

Больше болеть было нельзя. Просто нечем. Не осталось ничего живого, что могло бы чувствовать боль. Он выжег все. Своими словами. Своим неверием. Своей готовностью увидеть в ней самое худшее.

Она шла сквозь ветер, сквозь накрапывающий дождь, сквозь шум города. Мимо нее проходили люди, смеялись, спешили по своим делам. Их жизнь била ключом. Ее жизнь остановилась. Замерзла. В том моменте, когда он назвал ее "продажной шлюхой", а она посмотрела ему в глаза и увидела там только ненависть и непробиваемую стену.

Она не знала, куда идет. Домой? В клинику к Комиссару? Не имело значения. Куда угодно. Лишь бы идти. Лишь бы ветер выдувал последние крохи тепла, последние намеки на то, что когда-то внутри нее жило что-то, кроме этого, всепоглощающего, мертвящего льда. Больше болеть было нельзя. Просто не осталось ничего, что могло бы болеть. Только пустота. Только лед. Только приговор, прозвучавший в тишине больничной палаты и в реве ветра на улице.

Прощай.