Елизавета Федоровна - Дмитрий Борисович Гришин

же с ними будет? После недолгого размышления Сергей Александрович и Елизавета Федоровна решили взять детей к себе. Теперь им, немного повзрослевшим, но еще более беззащитным, предстояло переселиться в Москву окончательно, вплоть до начала самостоятельной жизни.

Принятые в семью дети придали ей законченный вид, и вскоре во всем, что касалось племянников, выявилось очевидное лидерство Сергея. Елизавета Федоровна испытала даже нечто вроде ревности к их повышенному вниманию дяде. А он находил на досуге время, чтобы почитать им детские книги, вывозил в театр, разрешал играть со сверстниками. Летом все вместе жили в загородном имении, где помимо прогулок в парке и катания на пони (дядин подарок) детей ожидали знакомство с обширным хозяйством, посещения больницы, хождения на ярмарку с первыми навыками самостоятельных покупок. Кажется, что Сергей Александрович не только стремился избавить своих воспитанников от ощущения сиротства, но и, помня о вынужденных лишениях в собственном детстве, особенно о редком общении с отцом, пытался окружить племянников более теплой домашней атмосферой. Порой он уделял детям внимание большее, чем принято в аристократических семьях. «Ему нравилось проводить с нами время, и он не жалел его для нас», – вспоминала Мария. При этом ни о каком баловании не могло быть, конечно, и речи, хотя после того как Сергей спас новорожденного Дмитрия от грозящей ему гибели, став фактически его вторым отцом, он постоянно уделял ребенку повышенное внимание. Особую тревогу вызывало здоровье мальчика – у Дмитрия были слабые легкие. Тем не менее он рос весьма подвижным, стараясь не отставать от своей по-мальчишески бойкой сестренки, предпочитавшей куклам оловянных солдатиков.

Воспитание Марии и Дмитрия было поручено наставникам. При девочке состояла мадемуазель Элен (Евдокия Джунковская) – строгая, требовательная и властная дама; к мальчику, как будущему военному, приставили полковника Лайминга. За обучение детей наукам взялись учителя, а Сергей Александрович постоянно следил за их нравственным и религиозным воспитанием. Здесь не обходилось без трудностей. Подраставшие дети временами остро ощущали свое положение в семье и, продолжая помнить и любить родного отца, порой считали приемных родителей излишне придирчивыми, несправедливыми. То им не нравился законоучитель, и пришлось вначале выслушать дядин упрек в неуважительном отношении к священнику, а потом, после письменной жалобы отцу, строгий выговор за такие действия. То их утомляли сложности и условности придворного быта, уроки благородных манер и этикета. За столом их всегда сажали рядом с дядей, и он внимательно смотрел за тем, чтобы Дмитрий уделял внимание сестре как светской «даме», а та поддерживала бы общую беседу и правильно подбирала тему для разговора с гостем. «Он лично вникал в малейшие детали нашей повседневной жизни, – напишет Мария. – Он любил нас, несомненно, хотел нам добра, но, увы, его трогательные усилия часто имели прямо противоположный эффект».

Тетя Элла оценивалась еще более пристрастно. Каждое ее замечание, каждое указание на неуместные шалости воспринимались Марией в штыки, а получаемые наставления нередко возмущали. Великая княгиня хотела, чтобы племянница уделяла побольше внимания гимнастике, развивающей гибкость и грациозность, – девочке же казалось, что тем самым намекается на ее полноту, а значит, на некрасивость. Тетя прививала ей навыки благотворительности, но Марии было неприятно подходить с деньгами к оборванному старику. Задевала и какая-то «холодность», отрешенность Елизаветы Федоровны, к счастью, разрешавшей иногда перед балами открывать коробочки с ее восхитительными драгоценностями или перелистывать на досуге модные парижские журналы. Но разве этого достаточно? Мария никак не могла понять, что тетя убеждена в правильности «викторианского» воспитания детей. Того, в котором выросла и сама. Сдержанность, самоконтроль, достоинство и порядок ставились здесь во главу угла, дополняясь отсутствием излишней ласки, строгим распорядком дня, спортивными тренировками и трудовыми навыками. Искренне любимый ребенок не должен был считать себя центром окружающего мира и рассчитывать на вседозволенность.

Никакой вины Елизаветы в том взаимонепонимании не было. И все-таки надо сделать маленькую оговорку. В ранние годы рядом с Эллой жила и воспитывалась ее сестра Аликс, будущая императрица Александра Федоровна. Ей прививались те же подходы, те же принципы, но в России она станет образцовой матерью, отдающей детям все свое сердце. Да, она будет к ним требовательной, не проявляющей снисхождения к слабостям, и в то же время заботливо-нежной. В записке к десятилетней дочери Марии, чем-то обиженной и расстроенной, императрица напишет: «Моя дорогая Машенька!.. Милое дитя, ты должна пообещать мне никогда впредь не думать, что тебя никто не любит. Как в твою голову пришла такая необычная мысль? Быстро прогони ее оттуда. Мы все очень нежно любим тебя, и только когда ты чересчур расшалишься, раскапризничаешься и не слушаешься, тебя бранят, но бранить не значит не любить. Наоборот, это делают для того, чтобы ты смогла исправить свои недостатки и стать лучше!» Говорила ли так со своей племянницей Великая княгиня? Мы этого не знаем… Но нетрудно понять, что воспитанница, даже при всей к ней любви, не могла сравниться с родной дочерью, к тому же приемные дети наверняка оставались для Елизаветы еще и горьким напоминанием о собственной бездетности, о невозможности подарить желанное отцовство дорогому Сергею.

Подлинную, не спрятанную за «викторианские» перегородки душу тети Эллы девочка увидит во время своей болезни. Дифтерит! Елизавета Федоровна хорошо знала, чем это может грозить, тот же недуг отнял жизнь у ее сестры и матери. Мария лежала в горячке, испытывая жуткие головные боли и порой бредя. Придя в очередной раз в сознание, она увидела склонившуюся над собой тетю Эллу. Лицо Великой княгини выражало такую тревогу и такое отчаяние, а в ее добрых глазах светилась такая любовь!

Через некоторое время, когда у выздоровевшей Марии возникнет спор с братом, утверждавшим, что по-настоящему их любит только дядя, а тетя лишь притворяется по его требованию, девочка, вспомнив тот эпизод у кровати, категорически не согласится – никто не может так притворяться!

* * *

Как бы ни складывался досуг, дворец на Тверской улице оставался, по мнению новых хозяев, малопригодным для частной жизни. К тому же расположение дома в центре гигантского шумного города, столь удачное для службы, создавало ощутимые неудобства для отдыха. Так что помимо традиционной главной резиденции требовалась и другая, более удачно сочетавшая в себе обе функции. Выбор пал на дворец в Нескучном саду.

Старая московская усадьба в Замоскворечье действительно отвечала требованиям генерал-губернатора. Представьте себе огромный парк, террасами спускающийся к Москве-реке, тенистые аллеи, пруд, павильоны. Конечно, не царские дворцы под Петербургом, не похоже и на Ильинское, но все же здешняя тишина и чистый воздух создавали желанную атмосферу покоя.

Великий князь хорошо помнил эти места со времен своих первых, еще детских посещений Москвы. А жене мог поведать их историю.