Цена тишины - Ольга Устинова

расстались. И уже другая Френсис предстала передо мной, равнодушная и как если бы была одна. Что с ней случилось я не знаю. Зато я знаю о себе: я даже забыла спросить у нее не болит ли все еще ее нога, на которую она недавно упала. Я так лихорадочно искала о чем с ней поговорить, что занимала ее только короткими репликами о себе – эгоцентрике.

Так прошло время празднования. Я притащила старику половину своего обеда, и больше в тот день мы не ели. Все же я получила заряд энергии всеобщего возбуждения. И продержалась на нем до вечера. Катюша обрадовалась, что не надо готовить пищу. А утром пришла пустота, и то, что все в эти дни дома, сразу начало меня раздражать.

О Френсис думала с горечью. Она не знает, что я написала этот рассказ о двух духовных родственницах. Я думаю, ее он бы только отпугнул, слишком я неуемна в своих эмоциях. Я думаю, я переоценила ее душевные возможности. Подумает: «Фу, какая экзальтированная особа»

Но появилось во мне некое неожиданное отчуждение от моего заклятого внутреннего «нечто». Как если бы оно осталось само по себе, а я – сама по себе. И это давало мне врутреннюю свободу. Исчезло рабство. Теперь я в внутреннем рабстве у Френсис. «Нечто» не ушло, но отодвинулось. Мой зависимый мозг обрел счастливую возможность не откликаться на каждую зацепку этого проклятия. Появились интервалы. Они давали мне передышку и я посвящала ее Френсис. Я не откликалась на их малейшую провокацию, не падала в пропасть, а оставалась на поверхности. Френсис во мне торжествовала.

Я ушла в парк и слушала тишину.

* * *

Натолкнулась на фразу в книжке, которую давно ожидала найти, для себя самой.: «She had always brought out the best in him» (Она всегда проявляла лучшее в нем). Если приспособить эту фразу для характеристики себя самой, то получится самооткрытие: «I had always brought out the worst in people" (Я всегда открывала худшее в людях) своей беспомощностью. Как сказала моя дочь о ее отце: «Он был астрофизиком, а ты сделала из него бама». Я его любила до безумия, погибая от страсти в моем об этом молчании. Я стеснялась сказать и быть отвергнутой. Я копила. Пока не взорвалась атомной бомбой и выгнала его с работы из нашего института за непорядочность ко мне, за сплетни и слухи, за откровения с друзьями собутыльниками. И ушла к литераторам-подпольщикам, где расцвела, найдя «своих». Целая новая жизнь для меня началась. На что он спросил удивленно, когда узнал о моих новых контактах: «И как ты таких людей знаешь?» Вот так низко он меня ставил. А я просто дала им парочку своих рукописей. И стала своей. Он облил меня душем холодной воды и я протрезвела от страсти.

* * *

Я вздрогнула. Я вся дрожу. Я что-то вспомнила из прошедших дней. О, Господи! Зачем же опять проходить через состояние испуга от того, что случилось много лет назад. Как будто я снова в нем живу. Каждой клеточкой. Найдет же такое. Мало ли что случалось в жизни. Зачем же подменять настоящий момент моментом давно минувшим. Срыв. Эмоциональная память хватает за горло.

Хорошо что я пишу. Якорь, который держит меня в жизни.

* * *

Мне было хорошо с утра. Вернее, спокойно. Была у Пати – вот кто заряжает мои батареи. Прошлась по парку. Потом аптека. Мои лекарства. Опоздала на два дня. Теперь очередь библиотеки. Сдала книжку, которая меня напугала, и взяла новую, показавшуюся мне безобидной. Эти мои детективы – тренировка английского, чтобы не забыть, но что б захватывало. В общем, набегалась. Как последний аккорд моей деятельности – купила дорогие сосиски и банку малосольных огурцов. Наелась всласть. Лежу на диване и кайфую с книжкой, в остром сюжете. Детективное очарование.

И тут появляется моя дочь. С первого взгляда ясно, что она не в духе. Я затаилась на диване. Но меня это не спасло. Вверх и обратно на пол полетели ее сапоги, вырванные из целофанового пакета, куда я их аккуратно упаковала, чтобы дать Мей простор мыть пол и не пачкать мокрой шваброй обувь. Какое-то злостное клокотание сопутствовало полету сапогов.

Комната наполнилась негативом, стало трудно дышать. К счастью она быстро убралась к себе в вечернюю аспирантуру, оставив меня сброшенной с моего сияющего Олимпа в мизерный синдром коммуналовки. Я поняла, что теперь это до конца дня. Я также поняла, что не в моей власти изменить что-либо, если я не найду силы дождаться когда она получит «мастера» и они с Яном снимут отдельную квартиру. Я поняла, что все утро была на высоте, с которой меня безжалостно сбросили. И случалось это милльон раз. И так и будет. Ее уже не исправить. По крайней мере надо к ней охладеть, чтобы перестать быть такой уязвимой. А как же наша астральная связь? Все равно все, что ее бесит, неизбежно передается мне как электричество по проводам, и я опускаюсь до депрессии. Трудная ситуация. И еще этот чертов компьютер с его проблемами. На мою голову. Я завишу от Яна. Он вытаскивает меня из всех сложностей на этой проклятой машине. Приходится все терпеть. Они понимают, что мне одной страшнее.

* * *

Не пошла в группу к Биллу. В своей клинике я обязана ходить хотя бы в одну группу, иначе меня не будут там держать.

Нахлынули голоса. Сделала ошибку. Надо было пойти к Биллу. Теперь переругиваюсь с моим «бывшим» с взаимными проклятиями. Стыд – позор. Угрозы мне и моей дочери.

Обрадовалась, что сегодня можно сходить на живопись к Френсис. Срисовала дикую хищную кошку.

Прошлась по парку, помолилась. Снова голоса. Обещают расправиться, если не сдамся. Шантаж. «Бойся за дочь». Попросила защиты для нее и для себя у Христа и святых.

Постирала белье. Взялась читать детектив с пересказом каждой главы. Надо держать в уходящей памяти английский.

И пришла тишина. Ничего кроме шума в ушах. Это статик. В этой благословенной тишине я одна. Я не одинока. Я – часть чего-то огромного, бескрайнего и непостижимого.

Ян пришел с работы и спит в прихожей на их с Катюшей походной складной кровати. Недавно купили.

Я слушаю тишину. Я не я. Я – часть ее. Я в ней растворена. Ничего не происходит. Момент растянут в вечность. Я как если бы даже и не дышу. У меня нет напастей. Я никто. Растворенная в бескрайнем просторе. Мне