Доктор Бладмани, или Как мы стали жить после бомбы [litres] - Филип Дик

— Ну, — сказала Эди тихим, мягким голоском, — я говорю с моим братом все время, иногда он отвечает, но чаще спит. Он спит почти все время.

— А сейчас он спит?

Девочка помолчала мгновение.

— Нет, он проснулся.

Встав и склонившись над ней, доктор Стокстилл сказал:

— Я хочу, чтобы ты точно показала мне, где он находится.

Девочка указала на левый бок. В районе аппендикса, думал доктор. Боль была там. Поэтому ребенка и привели к нему; Бонни и Джордж стали беспокоиться. Они знали о «брате», но считали его воображаемым сверстником, товарищем по играм, компаньоном своей маленькой дочери. Доктор и сам считал так сначала; в медкарте не упоминалось ни о каком брате, и все же Эди говорила о нем. Билл был такого же точно возраста, как и девочка. И он родился, сказала доктору Эди, в то же самое время, что и она.

— Почему ты так уверена? — спросил доктор, начав осматривать ее. Он отослал в другую комнату родителей, потому что ему казалось, что девочка не хотела говорить при них откровенно.

Эди ответила в своей спокойной, важной манере:

— Потому что он мой брат-близнец. Как бы еще он смог оказаться внутри меня?

Она говорила авторитетно и уверенно; как и курица испанского чревовещателя, она тоже знала свое дело.

За годы, прошедшие с начала войны, доктору Стокстиллу пришлось осмотреть сотни и сотни мутантов, множество странных и экзотических вариантов жизненных форм человека, которые теперь пышно расцвели под гораздо более терпимым, хотя и затянутым дымкой небом. Доктора трудно было шокировать. И все-таки — девочка, брат которой жил внутри ее тела, в паховой области… В течение семи лет Билл Келлер пребывал там, и доктор Стокстилл, слушая Эди, верил ей. Он знал, что такое возможно. Это был не первый случай такого рода. Если бы у него была рентгеновская установка, он смог бы увидеть крошечную сморщенную тень, может быть, не больше крольчонка. Действительно, он чувствовал рукой очертания… он прикоснулся к ее боку, осторожно ощупывая кругом плотную, похожую на кисту опухоль. Голова в нормальной позиции, тело полностью внутри брюшной полости, конечности и все остальное. Когда-нибудь, когда она умрет, те, кто вскроет ее тело для проведения аутопсии, найдут маленькую сморщившуюся мужскую фигурку, может быть, со снежно-белой бородой и невидящими глазами… ее брата, все еще не больше крольчонка.

Все это время Билл в основном спал, но иногда он и его сестра разговаривали. Что мог сказать Билл? Что он мог знать?

На этот вопрос Эди ответила:

— Ну, он не так уж много знает. Он ничего не видит, но он думает. И я рассказываю ему, что происходит, поэтому он ничего не пропускает.

— Чем он интересуется? — спросил Стокстилл, закончив обследование. Большего с имеющимся у него скудным инструментом и доступными ему процедурами он сделать не мог. Слова ребенка подтвердились, это уже кое-что, но ни увидеть эмбрион, ни рассмотреть вопрос о его удалении он не мог. О последнем не могло быть и речи, какой бы желательной ни казалась операция.

Эди подумала и ответила:

— Ну, он… ему нравится слушать о еде.

— Еда! — завороженно сказал доктор Стокстилл.

— Да. Он не ест, вы понимаете. Ему нравится, когда я снова и снова рассказываю ему, что я ела на обед, потому что он питается через… Думаю, он каким-то образом ест. Он ведь должен есть, чтобы жить?

— Да, — согласился Стокстилл.

— Он получает пищу от меня, — сказала Эди, надевая и медленно застегивая блузку. — И он хочет знать, какая она. Ему особенно нравится, когда я ем яблоки или апельсины. И еще он любит слушать рассказы. Он всегда с удовольствием слушает рассказы о разных других местах, особенно о таких далеких, как Нью-Йорк. Моя мама рассказывала мне о Нью-Йорке, а я рассказала ему; он хочет попасть туда когда-нибудь и посмотреть, на что он похож, Нью-Йорк.

— Но Билл не может видеть.

— Зато я могу, — заметила Эди. — Это почти одно и то же.

— Наверное, ты хорошо заботишься о нем, — сказал глубоко растроганный Стокстилл.

Для девочки ситуация была нормальной; она жила таким образом всю свою жизнь и не знала другого существования. Нет ничего, в очередной раз понял доктор, что было бы «противно природе»; это логически невозможно. В известном смысле не существует никаких мутантов, никаких отклонений от нормы, кроме статистических. Вот и данная ситуация непривычна, но не стоит ужасаться. На самом деле она сможет сделать нас счастливыми. Жизнь хороша на все сто — а это одна из форм, которые она принимает. И нет в этом особенной боли, нет жестокости или страдания. На самом деле есть только забота и нежность.

— Я боюсь, — неожиданно сказала девочка, — что он может когда-нибудь умереть.

— Не думаю, — успокоил ее Стокстилл. — Скорее всего, он просто вырастет — и тут-то могут возникнуть сложности: он станет слишком тяжел для твоего тела.

— Что тогда будет? — Эди смотрела на доктора большими темными глазами. — Он родится?

— Нет, — сказал Стокстилл, — таким путем он наружу не выйдет, его придется удалять хирургически. Но он не выживет. Единственно возможный способ его существования — такой, как сейчас, внутри тебя. — Паразитический, подумал он, но вслух не произнес. — Будем беспокоиться об этом, когда наступит время, — сказал он, погладив ребенка по голове. — Если оно вообще наступит.

— Папа и мама не знают, — прошептала Эди.

— Я понимаю, — сказал Стокстилл.

— Я рассказывала им, но… — Эди засмеялась.

— Не беспокойся. Просто продолжай жить, как раньше. Это существо само позаботится о себе.

— Я рада, что у меня есть брат, — сказала Эди. — Благодаря ему я не одинока. Даже когда он спит, я могу чувствовать его и знаю, что он там. Как будто я ношу ребенка. Я не могу катать его в детской коляске, одевать его, но говорить с ним забавно. Например, я рассказываю ему о Милдред. Вы же знаете, — ребенок улыбнулся его неведению, — та девушка, которая все время возвращается к Филиппу и портит ему жизнь. Мы каждый вечер слушаем сателлит.

— Да, конечно.

Чтение Дейнджерфильдом книги Моэма. Жутко, думал доктор Стокстилл: паразит, набухающий в ее теле, в постоянной влажности и темноте, питающийся ее кровью, слышащий от нее неким невообразимым способом вторичный пересказ знаменитого романа, — это делает Билла Келлера частью нашей культуры. Он тоже ведет свое гротескное социальное существование. Бог знает, как он понимает эту историю, фантазирует ли о ней и о нашей жизни? Он мечтает о нас?

Нагнувшись, доктор Стокстилл поцеловал девочку в лоб.

— Все в порядке, — сказал он, ведя ее к двери, — сейчас ты можешь идти. Я минутку поговорю с твоими родителями. В приемной есть несколько очень старых настоящих довоенных журналов, которые ты можешь полистать, если хочешь.