Сталинские войны: от мировой войны до холодной, 1939–1953 - Джеффри Робертс

В приватной обстановке, однако, Молотов был более пессимистичен о перспективе второго фронта. В соответствии с декларацией Британия вынесла предостережение, что в то время, как ведётся подготовка к высадке на континент в августе-сентябре 1942 года… «мы в действительности не можем ничего обещать, но после подготовки, как только появится возможность… мы не колеблясь приведём наши планы в действие». В беседе с Молотовым, Черчилль пояснил, что это означает в лучшем случае высадку шести дивизий на континент, за которой последует более широкое вторжение в 1943 году. Заключением Молотова в докладе Сталину было, что «британское правительство не даёт никаких обязательств открытия второго фронта в этом году, но делает оговорку, что идёт подготовка пробной десантной операции».

После доклада Молотова Сталин принял решение на проведение сильного наступления в 1942 году, несмотря на поражения под Харьковом и в Крыму. В этом контексте подходило любое обязательство по второму фронту. Лучший вариант, чтобы высадка произошла и привела к откату вермахта на запад. В худшем варианте угроза высадки хотя бы удержит Гитлера от передислокации войск из Западной Европы на восточный фронт. При любом раскладе Сталин полагал, что публичное обязательство по второму фронту окажет политическое давление на западные правительства по продвижению вперёд такой операции. В середине июля, однако, ситуация на восточном фронте стала решительно ухудшаться, и Сталин снова стал смотреть на второй фронт, как на критический фактор в исправлении военного положения.

Новое немецкое наступление на юге сделало более срочными советские дипломатические усилия для убеждения западных союзников выполнить обещания по открытию второго фронта. 23 июля Сталин лично написал Черчиллю, что обеспокоен «открытием второго фронта в Европе. Я опасаюсь, что дело приняло неподходящий оборот. Рассмотрев положение на советско-немецком фронте, я заявляю, что советское правительство не может допустить, что второй фронт будет отложен до 1943 года». Черчилль ответил предложением провести совещание, на котором он может рассказать Сталину об англо-американских планах военных действий в 1942 году. Сталин согласился встретиться с Черчиллем, но просил премьер-министра прибыть в Москву, так как он сам не может покинуть Москву в такое критическое время, так как заменить его некем.

Перспективы совещания были туманны. Перед прибытием Черчилля в Москву советские разведчики в Британии и США докладывали, что англо-американцы не откроют второго фронта в Европе в 1942 году и взамен планируют большую военную операцию в северной Африке. Сходная пессимистическая картина была очевидна из докладов сталинского посла в США Максима Литвинова, который писал, что в то время, как Рузвельт предпочитает открыть второй фронт во Франции, Черчилль не согласен с этой идеей и убеждает президента вместо этого начать действовать в северной Африке.

7 августа Иван майский, советский посол в Лондоне, направил Сталину послание о намерении Черчилля отправиться в Москву. Весьма вероятно, писал Майский, это будет сделано с целью: первое, для успокоения развёрнутой в Британии агитации за открытие второго фронта. Второе и наиболее позитивное, обсудить единую стратегию союзников для победы над Германией. Третье, убедить Сталина, что второй фронт в Европе в 1942 году невозможен и нежелателен. Черчилль, согласно Майскому, не уверен в перспективности для британских военных добиться последовательности побед где-либо, кроме северной Африки и Ближнего Востока, отсутствие которых нанесёт чувствительный удар по его положению.

Майский также упоминает в послании вопрос, который продолжал волновать Сталина: Британия надеется ослабить обоих, Германию и Советский Союз. Да, говорит Майский, но буржуазная Британия, особенно Черчилль, боятся победы нацистов и высматривают пути помощи Советскому Союзу не открывая второго фронта. В заключение Майский сделал замечание, что поскольку неправдоподобно, что позиция Черчилля по второму фронту изменится, советская сторона должна сосредоточиться на «второй линии» требований, таких, как увеличение поставок, и использовать визит, чтобы начать «ковать единую стратегию, без которой победа невозможна».

Черчилль прилетел в Москву 12 августа в сопровождении Аверелла Гарримана, рузвельтовского координатора по ленд-лизу в Лондоне, который пожелал присутствовать. Эта пара прибыла на встречу со Сталиным в тот же вечер. Беседа началась с обмена мнениями о военном положении. Черчилль говорил о ситуации в Египте, в то время, как Сталин сказал, что новости нехорошие, и что немцы прикладывают огромные усилия, чтобы захватить Баку и Сталинград. Он не знает, куда конкретно они направят удар такого большого количества войск и танков вместе с венгерскими, итальянскими и румынскими дивизиями. Он был уверен, что они собрали войска со всей Европы. В Москве положение хорошее, но он не может гарантировать, что русские будут в состоянии выдержать немецкое наступление.

Черчилль спросил, начнут ли немцы новое наступление в районе Воронежа, или на севере? Сталин ответил, что «исходя из протяжённости фронта, существует реальная возможность для Гитлера перебросить 20 дивизий и создать сильный атакующий кулак». Дискуссия после этого вернулась к открытию второго фронта. Черчилль объяснил, что невозможно захватить Францию в 1942 году через Па-де-Кале, так как нет достаточной подготовки для проведения десантной операции на укреплённом побережье. Согласно американскому докладу о разговоре, Сталин «сделался угрюмым» и предлагал различные альтернативы, такие, как захват островов в проливе. Черчилль ответил, что такие действия наделают больше зла, чем добра и повлекут расход ресурсов, которые лучше использовать в 1943 году.

Сталин оспаривал оценку Черчиллем немецких сил во Франции, но британский премьер настаивал, что «война есть война, не место для глупостей, и будет безрассудно предлагать катастрофу, которая никому не поможет». В этот момент Сталин выказал беспокойство и заявил, что «его взгляд на войну прямо противоположен. Человек, который не рискует, не может победить в войне». Сталин добавил, что британцы и американцы «не должны бояться немцев, и что они склонны преувеличивать немецкие силы». Сталин сказал: «Опыт показывает, что войска должны нести потери в битве. Если нет крови, то невозможно оценить войска». После обмена мнениями о возможности десанта во Франции, беседа повернула к союзническим бомбардировкам Германии. здесь они нашли общий язык. Сталин высказал надежду, что население будет бомбардироваться так же, как и промышленность, что подорвёт моральный дух Германии. Черчилль искренне заверил:

«Мы рассматриваем население, как военную цель для подавления морального духа. Мы будем стараться быть беспощадными, и мы это продемонстрируем… Если будет необходимо для победы, мы разнесём вдребезги жилища во всех немецких городах».

Согласно американскому донесению о совещании, черчиллевские «слова имели большой стимулирующий эффект в ходе беседы, и с этого момента атмосфера начала становиться более сердечной».

Черчилль затем рассказал Сталину об операции «Торч» (Факел), англо-американском вторжении во французскую Северную Африку, которая была запланирована на октябрь-ноябрь 1942 года. Целью операции «Торч» было обеспечение позиций, с которых можно атаковать немцев и итальянцев в Тунисе, и Ливии. Операция будет скоординирована с наступлением британской 8-й армии из Египта. Для иллюстрации важности операции Черчилль нарисовал Сталину крокодила и сказал, что прежде, чем атаковать бронированную морду в северной Франции, англо-американцы намерены атаковать его мягкое брюхо на Средиземном море.

Сталин предположил, что бронированная морда крокодила находится на восточном фронте, и что Красная Армия уже ведёт сражение с ней. Что касается операции Торч, Сталину уже было многое известно из собственных источников, но он притворился, что информация его заинтересовала и поддержал идею операции. Он высказал обеспокоенность тем, что это приведёт к конфликту с Францией, но указал на четыре выдающихся достоинства: (1)это будет удар по противнику с тыла; (2)это заставит французов и немцев сражаться друг с другом; (3)это устрашит Италию; и (4)это обеспечит нейтралитет Испании.

На следующий день сталинский энтузиазм по поводу операции «Торч» несколько поубавился. Он сказал Черчиллю и Гарриману, что в то время, как операция Торч была корректна в военном смысле, она не оказывала немедленной помощи Советскому Союзу. Что касается второго фронта, то проблемой было то, что для Британии и Америки русский фронт имел вторичное значение, тогда как он имел первостепенное значение для советского правительства. Сталин далее пожаловался на неисполнение Британией и Америкой обещаний по снабжению Советского Союза, и посоветовал им не бояться потерь, так как на российском фронте погибает ежедневно до 10 000 человек. Черчилль ответил, что его огорчает, что русские не думают, что западные союзники делают достаточно для помощи в общем деле. Сталин ответил: