Ангрон: Раб Нуцерии (ЛП) - Сент-Мартин Иэн

«Нет, — звенят Гвозди. — Они видят только силу, и волю, и ярость, и потому разбегаются, словно крысы, пред забвением, которое мы приносим. Трусы до последнего своего горячечного вздоха. Их Империум родился в крови и пламени. Будет лишь справедливо, если он так же и умрет».

На какое-то время я отдаюсь на волю Гвоздям, ныряю с головой в горячку исступленного гнева. Я не различаю лиц тех, кого расчленяю топором или сжигаю из пистолета. То единственное, чем смертные могут представлять для меня хоть какую-то ценность, с шумом расталкивают по жилам их крошечные трусливые сердца. Кровь их столь водяниста, столь насыщена слабостью, что пить ее почти унизительно.

Но я все равно лакаю ее, как в последний раз.

С воплями я загоняю очередного смертного, мчась на четвереньках, словно дикий зверь. Я потерял прыжковый ранец, а шлем волочится за мной на цепи, притороченной к поясу. На моем открытом лице застыл безумный оскал, забитый свернувшейся кровью товарищей моей теперешней жертвы. В тщетной попытке сбежать добыча спотыкается и падает у ног статуи, возвышающейся в центре площади. Когда я уже вздергиваю смертного, чтобы попировать на его крови, мой взгляд падает на изваяние, и я узнаю того, кого оно изображает.

Высеченный из обсидиана с золотыми прожилками, могучий космодесантник стоит в позе победителя над поверженным орочьим вождем. Символы на доспехе изменены — истерты временем и переделаны зубилом ваятеля. Но нечто в нем мне знакомо. Я узнаю щит и копье, которые он несет, и плащ. И острые грубые черты. Те самые, присущие сынам Ангрона.

Статуя изображает того, кого я когда-то знал. Брата, которого я…

Гвозди впиваются в мой разум, наказывают меня за воспоминание, но полностью пресечь его не могут. Погребенное под тысячелетиями кровопролития и резни, воспоминание всплывает на поверхность, и мой разум проясняется на миг столь краткий, что это кажется до смешного печальным. Мы уже были здесь раньше, сражались в крестовом походе Лже-Императора. Тогда мы носили доспехи, выкрашенные в цвет слоновой кости и кобальтовую синь, не такие, как моя тусклая бронзовая броня, покрытая багровыми разводами. Мы звались Пожирателями Миров, но еще раньше мы были кем-то еще. Вспоминать больно, ведь за сотню веков в аду столько всего забылось.

Мы нашли отца — Ангрона. Здесь, на этой планете, мы испили из колодца его одержимости и подчинили свои судьбы прихотям безумного бога. Возвышающаяся надо мной фигура столь же чужда мне теперь, как и те существа, которых мы вырезали здесь десять тысяч лет назад. Гвозди терзают меня за то, что я позволил себе отвлечься, выжигают глубинные каналы моего разума кислотным огнем. Убивать гораздо легче, чем думать, терзать гораздо приятнее, чем вспоминать.

«Мы как будто карабкаемся вверх по горе, отчаянно пытаясь достичь вершины — если не отцовского уважения, то хотя бы признания, — но раз за разом жестокая рука толкает нас вниз к подножию».

«Мы искалечили себя. Отдались Гвоздям, которые обратили нас в сломленных дикарей».

«Мы предали всех и вся ради очередного безразличного хозяина. Мы так и не стали свободны».

«Мы так и остались рабами».

Я даже не заметил, что раздавил в кулаке череп своей жертвы. Не обратил внимания на блестящие лоскуты плоти, просочившиеся меж пальцев, словно мякоть перезрелого плода. Я весь дрожу. Моя рука разжимается, и трепыхающееся тело падает в пепел. Я ничего не слышу, кроме грохота сдвоенных сердец.

Мы сражались здесь не с орками. Неужели они боятся признать, какой враг на самом деле противостоял нам — раса искусственных людей, которую мы истребили? Неужели нет такой лжи о нас, до которой не опустился бы прогнивший Империум? Есть ли в хрониках хоть крупица правды о его зарождении и о воинах, истекавших ради этого кровью?

«Убивай», — велят Гвозди. Я подчиняюсь.

Ярость вырывается из меня звериным ревом. Ярость швыряет меня вперед, и я врезаюсь в изваяние. С громоподобным хлопком основание переламывается, и статуя валится вместе со мной на землю.

Благодаря проблеску самоконтроля я не хватаюсь за топор. Я позволяю ему повиснуть на цепи у запястья и принимаюсь молотить по статуе кулаками. Я вою и беснуюсь, пока от лица моего мертвого брата не остается горка зернистой черной пыли, которую тут же подхватывает ветер. Обратный порыв бросает крошево прямо на меня. Пыль липнет к крови, покрывающей меня с ног до головы, словно вторая кожа. Я брыкаюсь и верчусь, пытаясь содрать с себя эту пыль. Но она не сходит, как будто мстительный дух моего прошлого вдохнул в нее жизнь. Я прекращаю неистовствовать, только когда слышу торопливые шаги неподалеку.

Я вскидываю голову. Меня охватывает ледяное спокойствие от предчувствия скорой добычи.

«Кровь, — елейно шепчут Гвозди Мясника откуда-то из глубины моего черепа, — кровь смоет пыль. Кровь смоет прошлое…»

Я поднимаюсь и отшатываюсь от обломков своей прошлой жизни. В горжете звенит вокc, а из шлема, лежащего позади меня на земле, доносится слабое эхо чьих-то голосов:

— Кхарн…

Я едва слышу оклик и на миг возвращаюсь в реальность. На этот короткий миг Гвозди чуть ослабили хватку — настолько, чтобы я смог вспомнить, кто я такой.

— Кхарн, — повторяет шлем, — идем к нам. Мы нашли еще.

Предвкушение новой крови мгновенно воспламеняет мою собственную. Я наклоняюсь, чтобы поднять шлем и водрузить его себе на голову. Сквозь изумрудные линзы я гляжу на свои окровавленные руки, стиснутые на рукояти единственного наследства, которое отец оставил сыновьям. Я воздеваю кулаки, и в них воет Дитя Кровопролития, не меньше моего жаждущее продолжить резню.

— К… кровь, — шепчу я. Мои глаза пылают, словно жерла вулканов, когда я бросаюсь в недра города на охоту.

— Кровь… для Кровавого бога!

Об авторе

Иэн Сент-Мартин — автор аудиодрамы «Конрад Курц. Урок в темноте», романов во вселенной Warhammer 40,000 «О чести и железе», «Люций. Превосходный клинок» и «Караул смерти. Война Криптмана», а также повести «Стальной демон» и нескольких рассказов. Иэн живет в Вашингтоне, округ Колумбия, заботится о своем коте и читает все, что попадается под руку.