Чародей поневоле - Кристофер Сташефф

Процессия взошла на подиум, возвышавшийся на десять футов над полом. На подиуме стоял высокий золоченый трон.

Бром повел всех за собой через весь подиум. Они обогнули трон сзади. Стражники выстроились в ряд за троном. Катарина грациозно взошла на ступеньку и встала перед троном, глядя на множество собравшихся в зале людей.

Толпа представляла собой нечто вроде репрезентативной социальной выборки. Люди заполняли зал от ступеней, ведущих к возвышению, до трехстворчатых дверей в дальнем конце.

В первом ряду, в двенадцати футах от подиума, на расставленных полукругом деревянных стульях в форме песочных часов восседали двенадцать великих лордов. За ними стояли сорок— пятьдесят пожилых людей в коричневых, серых и темно-зеленых камзолах с бархатными воротниками и небольших квадратных фетровых шляпах. Тяжелые золотые и серебряные цепи украшали их внушительные животы.

«Бюргеры,— догадался Род.— Наместники, купцы, главы гильдий — одним словом, местная буржуазия».

За ними выстроились представители духовенства в черных рясах с клобуками, а дальше — целое море народа в тусклой, заплатанной одежде. «Крестьяне,— решил Род,— большую часть которых согнали сюда с дворцовой кухни, дабы на Открытом Совете были представлены все сословия».

Между тем в гуще крестьян выделялись четверо солдат в зеленой с золотом форме — цветах королевы, а между ними стояли двое, молодой парень и старик. Вид у них обоих был донельзя напуганный и несчастный. И тот и другой отчаянно мяли в заскорузлых руках потертые шляпы. У старика была длинная седая борода, молодой был гладко выбрит. Оба были одеты в тусклые домотканые рубахи и некое подобие штанов из такой же грубой ряднины. Рядом с ними стоял священник, который явно чувствовал себя столь же не к месту здесь, как и двое крестьян.

Все взгляды были обращены к королеве. Катарина это прекрасно видела. Она вытянулась во весь рост и стояла так, покуда в зале не воцарилась полная тишина. Затем она медленно опустилась на трон. Бром, скрестив ноги, уселся подле нее.

Его голос пронесся по залу подобно раскату грома.

— Кто сегодня желает воззвать к справедливости королевы?

Вперед вышел герольд со свитком пергамента и зачитал перечень из двадцати жалобщиков. Первым из них значился один из двенадцати лордов, последними — те самые двое крестьян, подставленных Дюрером.

Катарина крепче сжала подлокотники трона и ясным, чистым голосом произнесла:

— Господь наш говорил: униженные возвысятся, последние станут первыми, и посему давайте сначала выслушаем свидетельства этих двоих крестьян.

Наступило короткое затишье, но тут же разразилась буря. Герцог Логир вскочил и вскричал:

— Свидетельства? Неужто у вас такая великая нужда выслушивать их свидетельства, что вы готовы предпочесть эти комья грязи высочайшим из ваших приближенных?

— Милорд,— процедила сквозь зубы Катарина,— вы забываетесь.

— О нет, это вы забываетесь! Вы забыли об учтивости, о вековых традициях, обо всех законах, которым вас учил ваш батюшка еще в ту пору, когда держал вас на коленях! — Старик лорд запрокинул голову и устремил на королеву гневный взор.— Никогда бы,— пророкотал он,— наш былой король не унизил настолько своих приближенных!

— Открой глаза, старик! — холодно и дерзко ответствовала Катарина.— Жаль, что моего отца нет в живых, но он мертв, и теперь царствую я.

— Царствуете? — брезгливо скривился Логир.— Это не царствование, но тирания!

В зале воцарилась могильная тишина. Потом пополз шепоток, разрастаясь, превращаясь в слова:

— Измена! Измена-измена-измена! Измена!

Бром О'Берин поднялся, весь дрожа:

— Милорд Логир, вы должны встать на колени и просить прощения у миледи королевы, либо вы на веки вечные будете сочтены изменником престола.

Лицо Логира окаменело, он вздернул подбородок, расправил плечи, но прежде, чем он успел произнести хоть слово, заговорила Катарина — сдавленным, дрожащим голосом:

— Я не требую извинений и не предоставлю их. Ты, милорд Логир, за оскорбления, нанесенные нашей королевской особе, отныне изгоняешься из королевского двора и не смеешь впредь к нам приближаться.

Старик герцог в смятении смотрел на королеву.

— Как же это… девочка моя…— пробормотал он, и Род с ужасом заметил слезы в его глазах,— Дитя, неужто ты обойдешься с отцом так же сурово, как обошлась с сыном?

Катарина мертвенно побледнела. Она привстала с трона.

— Ступайте прочь, милорд Логир! — вне себя от ярости воскликнул Бром.— Ступайте прочь, или я прогоню вас!

Взгляд герцога медленно скользнул вниз.

— Прогонишь? О да, гнать — это твое ремесло! Ты ведь — цепной пес нашей милостивой королевы! — Логир вновь поднял глаза к Катарине.— Леди, леди,— укоризненно проговорил он,— А я надеялся служить вам, как верный пес-грейхаунд, до самой смерти.

Катарина опустилась на трон и гордо вскинула голову:

— У меня теперь есть пес пострашнее — мастиф, милорд, и пусть мои враги трепещут в страхе!

Старик медленно кивнул, не спуская с королевы печального взгляда:

— Так теперь вы зовете меня врагом…

Катарина выше вздернула подбородок.

Глаза Логира из печальных стали суровыми и гордыми.

Он развернулся на каблуках и направился к выходу. Толпа расступалась, давая ему дорогу. Стражники встали по обе стороны от двери, распахнули створки.

Герцог остановился на пороге, повернулся и бросил прощальный взгляд на Катарину. В последний раз прогремел под сводами зала его надтреснутый старческий баритон:

— И все же прими от меня скромный дар, Катарина, которую я некогда звал своей племянницей: покуда я жив, ни один волос не упадет с твоей головы. Можешь не опасаться войска Логира.

Мгновение он не шевелился, не отрывая глаз от королевы.

А потом он развернулся — качнулись перья на его шляпе — и вышел из зала.

Три секунды в зале стояла тишина, а потом все одиннадцать великих лордов поднялись со своих мест и вслед за герцогом Логиром прошествовали по образовавшемуся посреди толпы проходу — они удалялись, как и старик, в изгнание.

— Ну а как же она решила тяжбу двоих крестьян? — поинтересовался Векс.

Род ехал верхом на своем коне-роботе по склону холма за пределами замка: решил «дать коняге немного размяться»,— по крайней мере, так он сказал мальчишке-груму. На самом же деле ему до зарезу были необходимы советы Векса по массе вопросов.

— О,— ответил он,— она утвердила вердикт приходского священника и сочла, что самым подходящим наказанием для парня будет женитьба. Старику это не очень-то пришлось по душе, однако у Катарины в рукаве был припрятан козырь: она повелела сыну проявить заботу о престарелом отце. Тут старик разулыбался, а у парня, когда уходил, видок был такой, словно он сильно сомневается в том, в его ли пользу решилось дело.