Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

мелочная усмешка, расцветшая на губах Пелла, показала, что её несдержанность (она всё же глянула) не осталась незамеченной. Раздевшись догола, мужчина влез в её чистую постель, сминая и сбивая простыни складками, закутываясь в те с головой.

— Брр, а одеяла-то ледяные, хоть и из шерсти, — хохотнул, издав короткий смешок. — Мне не помешала бы кой-какая компания, здесь, под мышкой, чтоб как следует согреться.

— Перепихнёшься и так, наедине с собой.

— Как пожелаешь, Рози. Держу пари, скоро ты запоёшь по-другому и придёшь ко мне тёпленькой.

— И не подумаю.

— А это мы ещё посмотрим, — усмехнулся Пелл со скучающим зевком, словно теряя к ней всякий интерес. Всё как когда-то. Он наконец-то проявил себя, став прежним Пеллом, из прошлого.

Она вперилась в него злым взглядом. В доме была лишь одна кровать. С тех пор, как в её жизни появился Гилльям, они дружно делили одну постель на двоих.

— Он занял мою кровать! — добавилось ко всему восклицание Гилльяма, полное то ли удивления, то ли тревоги.

— Да, занял, — подтвердила она сыну. С усилием оторвала глаза от этого зрелища. — Давай, заканчивай с супом, Гилльям.

Она сомневалась, что Пелл и вправду заснул. Мог ли он на деле вот так расслабиться после всего, что случилось? Да уж вряд ли. Будь она наедине с ним, одна, зашвырнула б в мужчину кастрюлей и приказала убираться вон из её дома. Нет, вдруг озарило. Будь она одна-одинёшенька, сама бы оставила этот дом давным-давно. Единственная причина, отчего Розмари оставалась здесь, — поскольку дитя её нуждалось в крыше над головой да съестном день изо дня на столе. Чтобы у него было всё по-прежнему. Единственная стоящая причина, твердила женщина самой себе, почему она теперь сдалась без сопротивления Пеллу. Она не желала пугать Гилльяма.

Или же — злить Пелла.

Она не хотела, чтобы тот оставался. На этом безмолвном решении Розмари сошлась сама с собой. Застарелые грёзы, некогда дававшие опору, чересчур запоздали с воплощением. Слишком уж глубоки были причинённые им раны, слишком громко вопило о себе уничижённое, оскорблённое сердце. Ей никогда боле не пробудить уснувшие смертным сном чувства к нему, что когда-то горели ярче яркого. Никогда.

Она попыталась было заняться привычными ежевечерними делами, как если бы никакого Пелла и в помине не было. Убрала на место посуду, смахнула мусор со стола. Вручила Гилльяму жестянку, три сломанных пуговицы, пустую, без ниток, катушку и ложку, чтобы тот поигрался на полу; сама же, вместе с шитьём, уселась за освободившийся стол. Предстояло как-то решить, не откладывая в долгий ящик, что же делать с лоскутным одеялом. Ей не из чего было набрать самой нужных обрывков, чтобы простегать квадраты, но друзья приберегли для неё те кусочки ткани, что сочли чересчур малыми или неподходящими по цвету в работе, выходившей из-под их собственных рук. Розмари кропотливо и скрупулёзно, шаг за шагом, щёлкала ножницами и скалывала булавками. Последних было кот наплакал, и порой ей не оставалось ничего другого, как попросту наживить лоскуты, чуть-чуть сметывая друг с другом. Она не осмеливалась рисковать и сшивать те сразу, без раздумий, чистым швом, покуда клочки не сложились мозаикой на лицевой части одеяла: кто знает, какие цвета и материи достанутся ей в следующий раз, когда она отправится попрошайничать, выпрашивая ненужные остатки ткани? Она и рада была отвлечься, затерявшись в кропотливой, медленной работе, жадной до мелочей, невыносимо рада затолкнуть подальше в голову будоражащие разум мысли и навалившиеся некстати беды.

Гилльям довольно возился рядом с ногами Розмари, а она была так поглощена работой, что совсем не заметила, когда тот скрылся из виду. Когда глаза её окончательно утомились натужно щуриться в тусклом полумраке, она свернула заготовку и огляделась вокруг в поисках сына. И у неё перехватило дыхание от увиденного. Со свойственной маленьким детям практичностью, мальчик, недолго думая, залез сам на кровать и мирно устроился сбоку постели, там, где обычно и засыпал вместе с нею. Маленький бугорок, видневшийся из-под одеялом рядом с Пеллом.

Она заколебалась, противясь пришедшему на ум решению. И решимости. Лечь ли ей спать на жёстком, выстланном плитняком, полу — и донести до Пелла, что она скорее замёрзнет от холода, чем заснёт близ него? Истребуй она себе местечко под одеялом — и как он расценит её поступок? Решимость не сдавать ему ни пяди — или, наоборот, жест, что она охотно вернётся к нему под крылышко, дай только знать? Розмари расправилась со своей нощной рутиной, как и задумывалось. Кем она была, неужто и вправду трусихой? Следовало ли ей сразу, как только он появился в воротах, наброситься на него с бранью, и визгом, лягаться, царапаться и кусаться? Она почувствовала было, как идея эта живит и горячит кровь, распаляя дух, — и тут же спешно отвергла восставшую перед глазами заманчивую картину. Пелл был бы в восторге. Однажды они уже пререкались так, бешено и зло, ещё до того, как девушка понесла Гилльямом. Он врезал ей, жестоко, что есть силы, дабы, так сказать, «привести в чувство», выражался потом. Униженно каясь и рассыпаясь в извинениях и заверениях вечной любви столь убедительно, столь искренне, столь истово, что она приняла на веру его обращение с нею. Глупая, наивная девчонка. Что если сбеги она от него ещё тогда? Что если не награди он её никогда ребёнком, не сожительствуй никогда с нею, не бросай никогда — и не возвращайся? Какой жизнью жила бы она сейчас? Подобно Хилии, с мужем и домом — и законным ребёнком на руках? Пристала бы к безопасной гавани, или нет? Бесполезно гадать.

Отложив прочь шитьё, женщина раздула угли, чтобы ночью было потеплее. А подойдя к двери, — протянуть верёвку от щеколды, чтобы обезопасить коттедж на ночь, — невольно задалась вопросом, чего же ей ещё бояться там, снаружи? Когда живое воплощение наихудших страхов уже проникло сквозь двери и теперь дремлет в её постели? Задув свечу, разделась до ночной рубашки из потёртой и износившейся фланели. Потом, крадучись, влезла под бок Гилльяму, балансируя почти на краю кровати. Одеяла, чтобы прикрыться, на ею долю уже почти не доставалось. Она было потянула его к себе за уголок, освободить хоть краешек; но, увы, с мыслью этой пришлось распрощаться, когда между нею и Гилльямом тяжело шлёпнулась кошачья туша. Удобно устроившись в мягкой ямке, окружённый со всех сторон человеческим теплом, Мармелад звучно замурлыкал. Розмари погладила его по спине.

— Давай, засыпай тоже, — прошептала зверю, и тот легко и бережно прикусил женщину за пальцы, довольно подтверждая, что ему в