Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

после впился когтями тому прямо в лицо, чертя кровавые дорожки и буквально расчищая когтями путь, подтянулся до лба, вскочил на голову мужчине и опрометью бросился на низко нависающие стропила. Где и припал топорщащимся комком к дереву, оглашая комнату бешеным ором и утробным рычанием, хлеща взад-вперёд ровно плетью пострадавшим в ходе дела хвостом, до глубины кошачьей души оскорблённый столь возмутительным надругательством над своей персоной.

Пелл, вцепившись обеими руками в расцарапанное лицо, сквернословил сквозь сжатые пальцы, пронзительно, приглушённо и бестолково. Гилльям, закрутивший от неожиданности головой, когда кот ураганной вспышкой пронёсся мимо, теперь безудержно хихикал, видя, как незнакомец-великан повизгивает, сжав лицо ладонями, будто решил поиграть в «Ку-ку!». Розмари порывисто задышала, поперхнулась боязливо-удушливым смешком, давя в себе желание расхохотаться в унисон с сыном. Пелл рывком отнял ладони от щёк.

— Ничего смешного! — проорал им обоим, срываясь на рёв.

Гилльям, приподняв голову, перевёл удивлённые глаза на мать. Розмари с трудом, но удалось сохранить на лице маску отстранённого спокойствия.

— Видишь, — подтвердила она ребёнку. — Ты не должен страшиться Пелла.

Словно в ответ на укоряющее замечание, мальчик уставился пристально на отца, таращась во все глаза на длинные рваные полосы, что крест-накрест испещряли алым скулы Пелла чуть повыше щегольской бороды. Заместо прежнего страха грянула очарованность.

— Откуда, чёрт его побери, взялось это проклятое зверьё? — требовательно рявкнул Пелл. Он вновь дотронулся до лица тыльной стороной согнутых пальцев, хмуро глянул на пятна крови и зло всмотрелся в тусклый проём меж стропильными балками. Мармелад тем временем надёжно затерялся в тенях, скрывшись из виду. Может, и вовсе уже вылез наружу, найдя нужную тропку где-то под свисающей соломенной стрехой.

— Его дала мне Хилия. Он отпугивает крыс — подальше от дома и клети для кур.

Ради Гилльяма, ради пользы сына, она пыталась хранить спокойствие, молясь, чтобы голос не задрожал. Малыш же косился теперь в сторону отца с нескрываемым пытливым любопытством. Однако ж маленькое тельце его до сих пор был туго напряжёно, как свитая струна; и она по опыту знала, что он либо вот-вот зайдётся воплями, либо, так и быть, обождёт, увлечённо изучая, что творится кругом; словом, в расчёте на ближайшие мгновения, всё теперь зависло от них. Сама же она отчаянно желала, чтобы кроха не утерял нынешней своей безмятежности.

— Хилия? Хилия Бёрз? Да любой знает, что вся её семейка погрязла в уитской заразе! Они там у себя творят тварскую магию. Болтают на зверином наречии. И ты позволила ей подбросить какую-то дикую зверюгу в этот дом? Что, совсем мозгов лишилась?

Розмари легонько покачала Гилльяма, чуть подбрасывая, раз или два, в воздух, а затем усадила на высокий стульчик. Впрочем, близ стола хватало места лишь для двоих; она задалась беззвучным вопросом, приметил ли это Пелл? Как бы то ни было, решила просто продолжать заниматься привычной рутиной, словно не Пелл стоял перед нею, а какой другой докучливый посетитель, заявившийся незваным. Деловито сняла с огня кастрюлю с побулькивающим супом и, зачерпнув варева ковшом, опрокинула порцию в неглубокую гилльямову чашку.

— Тебе отлично известно, кто такая Хилия, — сказала ровно, стараясь ни перечить ему, ни подавать своим видом лишний раз повод для стычки. — Она была моей лучшей подругой с той поры, когда мы обе были ещё девочками.

— Разумеется, я знаю, кто она! А заодно, и что она из себя представляет на деле! Любой из соседей скажет, что все они мерзкие колдуны — с их звериными дарами, проклятыми узами Уита, вросшими в кость. Её мать разговаривает с овцами!

Вздохнув, Розмари легонько подула на гилльямов суп, чтобы немного остудить кипящее варево, а после водрузила чашку на стол. Сын радостно разулыбался. Горячая похлёбка перед носом затмила, окончательно и бесповоротно, незнакомца, объявившегося в их доме. Чувство голода никогда не покидало мальчика, постоянно маяча в глазах. Необычность эта одновременно и радовала, и пугала Розмари. Малыш будет есть и крепнуть до тех пор, пока у неё хватит сил и пищи, чтобы прокормить его, но не более. Она сняла с полки над камином полбуханки хлеба, тщательно обёрнутого в клок чистой ткани. Отломив кусочек, положила подле чашки мальчика вместе с ложкой.

— Кушай хорошенько, — предупредила ребёнка.

Трудно было не заметить взгляд, каким Пелл окинул еду. Розмари покрепче стиснула зубы. У неё и намерения не было предложить ему хоть что-то. Ну уж нет. Пускай попросит сам, если поимеет смелость. Делано не замечая его интереса, наполнила собственную чашку.

— Никто не знает наверняка, что её семья — Ведающие, — подчеркнула она твёрдо. — Да если и так, что ж дурного в их магии? Ничего, насколько мне известно. Шерсть с их стада — лучшая во всём герцогстве Бак. Они уважаемые люди в городе. Хилия с её мужем всегда были добры ко мне. И Мермелад — мой кот.

— И что с того? Даже с твоими заверениями, он может оказаться зверем, связанным Уитом, шпионящим за тобой с утра и до ночи. Я ни за что не позволил бы такому отродью водиться в моём доме. Тебя что, не заботит собственный ребёнок? Совсем не боишься, что он подцепит заразу от этой дрянной магии?

Подхватив в руку чашку с супом, Розмари взяла со стола ложку и другую четвертушку хлеба со столешницы. Пересев спиной к Пеллу, начала вдумчиво помешивать горячее варево. Картофель, капуста и лук. Порой она позволяла помечтать себе о ломте мяса. Бурая до красноты мясная похлёбка с толстыми шматами говядины, плавающими поверху. Жирная свинина, поджаренная до корочки на вертелах. Не вздумай и мечтать о том, чего не имеешь. Она бросила поверх плеча, не оборачиваясь:

— Уит не грязь и не зараза. Ты либо рождаешься с ним в крови, либо нет. Думаю, если бы вот так, запросто, можно было пойти и разжиться каждому Уитом, большинство косящихся с презрением на одарённых им уже давно помчалось и завладело бы щедрым даром. Готова поклясться, что добрая половина яростной ненависти к Ведающим — чистой воды ревность да зависть. — Зачерпнув полную ложку супу, она откусила хлебной корки.

Пелл зашёлся едким смешком — то ли с недоверием, то ли с издёвкой.

— Это оттого, дорогая, что ты принимаешь их на веру, — произнёс он враз охрипшим голосом. — Повидай ты хоть половину того, что довелось видеть мне, по-другому б заговорила.

Чтобы оглянуться на него, следовало повернуть голову. И обнаружить, что Пелл, взяв остаток краюхи, макает тот в котелок с супом и с аппетитом уплетает. Холодная ярость вспышкой пронзила виски. Она опустила глаза к собственной чашке и