Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

Розмари прихватила с собой большую шаль, прежде чем двинуться за порог. День стоял тёплый, словно предвещая скорое лето, но как раз о вечернюю пору начинали задувать, беря верх, холодные ветра с побережья. Она загнала внутрь корову и припёрла как следует в грубо сработанном хлеву. Кривоватая, хлипкая постройка, а попросту — скатная соломенная крыша, подпираемая четырьмя жердями. Может, хоть этим летом она наскребёт времени да монет да прочих припасов — и наконец заложит дыры, торчащие заместо стен. И тогда, приветствуя надвигающуюся зиму, хотя бы корова, по крайней мере, сможет отдохнуть от сующихся то и дело в щели свой нос порывов сырого, со снегом, ветра.

Куры, подгоняемые клонящимся к заходу солнцем, уже квохтали близ дома, готовые забраться на родной насест. Привереда-петух был малый не промах, и его «гарему» жаловаться было не на что. Женщина торопливо пересчитала по головам бесценное поголовье: все девять были тут как тут. Вскоре, когда дни постепенно пойдут вширь, птахи возобновят привычно моститься тут же, откладывая яйцо за яйцом. Она вновь с нетерпением дожидалась первых свежих яиц, заодно надеясь, что какая-нибудь из хохлаток отложит целую кладку и сядет выпаривать, а там пойдут и сами цыплята. Положа руку на сердце, Розмари была готова даже перетерпеть и обождать на время с прожаренным омлетом, в обмен на то, чтобы позднее поставить на стол куриное жаркое. Хотела бы она соорудить для них и отдельную стойку. Пока что курам не оставалось ничего другого, как взгромождаться на ночлег вдоль стены коровника. Новый курятник послужил бы хорошей защитой, оберегая хрупкие шейки от лис, и ястребов, и сов.

Как ни крути, а рассиживаться не приходилось, одно дело тянуло за собой другое, одна работа — другую. Не так уж всё плохо, если подумать. Что сталось бы с её жизнью, простаивай она без труда день за днём? Без обыденной рутины, наваливающейся вновь и вновь?

Следующая остановка, привычный каждодневный ритуал, пришлась на сад. Ревень выбросил вверх туго скрученные листья, и на побегах проклюнулись ранние завязи почек. Другие же борозды, в комьях коричневатой земли, так и стояли, сиротливо нагие. Или же… нет? Она присела пониже, вглядываясь в грядки, после слабо улыбнулась. В двух соседних рядках крошечные ростки зеленоватых всходов рвались на свет, прорезая бурые комья. Капуста. Пускай та не больно баловала вкусам, зато родилась неплохо; и тугие тёмнолистые кочаны долго хранились, не портясь, в крошечном погребе, отрытым ею собственноручно. Тяжело вздохнув, Розмари понадеялась: может, хоть следующая зима не выйдет очередным нескончаемым круговоротом под знаком капустной да картофельной похлёбок. Ну что ж, коли так, остаётся надежда, что вкус их разнообразится хотя б долей курятины.

Она уже было поднялась на ноги, когда за спиной раздался голос. Его голос. В испуге женщина шарахнулась в сторону, подальше от пришлеца, невольно топча поросль драгоценных всходов.

— Да чтоб тебя! — вскрикнула, едва не плача, и, резко крутанувшись, подалась к мужчине лицом.

— Всё, что я сказал, было — «привет». — Ей улыбался Пелл. То ли неловко, то ли беспокойно, словно улыбка цеплялась за одни лишь скривившиеся губы, вопреки выражению глаз. По-прежнему высокий, как смутно отложилось у неё в памяти, — и по-прежнему статный. Пуще того — красивый. За то время, что они не виделись, мужчина отрастил вьющуюся бороду, в тон тёмным завиткам волос. По рукавам светло-синей рубахи ползла вышивка, начищенные чёрные сапоги, по колено, ярко блестели. Талию охватывал такой же чёрный массивный пояс, из хорошо выделанной кожи; на бедре висели изящные ножны, откуда торчала рукоять ножа цвета слоновой кости. Одним словом, одетый, как подобает сыну торговца — и, разумеется, вполне отдающий себе отчёт о своей привлекательности. Красавчик Пелл, милашка Пелл, сердцеед Пелл, признанный деревенский щеголь, что и говорить. Она было аж загляделась на него: улыбка мужчины расплылась ещё шире. Некогда он принадлежал ей. Некогда он сам избрал её — каково! Вещь, поражающая до глубины души своим необыкновением. Сколь признательна она была ему, сколь сговорчива, сколь покладиста — в этом своём изумлении. Розмари бы с самого начала догадаться: не удержать ей его, не сдержать. Даже заимей дитя под сердцем. Он оставил её, отбросил, — всё ровно так, как и предупреждала наперёд родная мать. Всё так и вышло.

А теперь он вернулся назад. Застарелый гнев заворочался где-то внизу живота, — и она заговорила сама с собой, утверждая, что не чувствует более к Пеллу ни малейшего влечения. Вообще ни капли. Напоминая себе о всех тех ночах, что она исходила плачем и рыданием, ибо он бросил её, одну и в тяжести, носящую его ребёнка, погнавшись за раскрасавицей Меддали Моррани — и барышами её папаши. Долгих ночах, тоскливых ночах, мучительных ночах без него; алчущих тёплого мужского тела в постели, — мужа, защитника и опоры для неё. Воскрешая все сомнения, что, как приступы болезни, терзали раз за разом: мол, она сама была слишком невзрачной, слишком незавидной особой, чтобы удержать его, слишком располневшей из-за своей тяжести; одним словом, и вовсе — неудобной. Неподходящей. И теперь, пристально вглядываясь в своего давным-давно заблудшего гуляку-любовника, ни на йоту не ощущала она к нему прежнего желания. Красавчик Пелл нёс ей одно лишь горе да страдание. Но ещё раз ему не обвести её вокруг пальца, выставив полной дурой.

— Ты что, ничего не хочешь сказать мне? — спросил он, наклоняя голову (завитки тёмно-каштановых волос трепыхались на легко поддувающим под вечер ветерке), выцеливая её глазами и продолжая улыбаться. Когда-то эта смертоносная улыбка мигом пленяла, лишая всякой воли. Сбавили ли эти губы с тех пор свою колдовскую силу или напор ослабляла тёмная борода, прикрывающая подбородок? Или это она сама попросту настолько изменилась?

— Не думаю, что нам есть, о чём говорить.

Сгорбившись, Розмари согнулась над грядкой, осторожно подёргивая капустную рассаду, чтобы та вновь привстала вертикально, как и была, подсыпая по бокам землёй для надёжности. Она легонько похлопала ладонью вокруг ростков, приминая комья. Когда же наконец подняла глаза вверх, он всё ещё слал ей любовную улыбку. Нежно. Небрежно. Наивно. Она только покрепче стиснула челюсти, почти слыша зубовный скрежет.

— Чего ты хочешь?

— Я дома, — сказал он запросто, как если бы одно это слово разъясняло всё. Извиняло всё. Изменяло всё. — Я вернулся к тебе, Розмари. — Вздохнув, он слегка смягчил улыбку уголком губ. — Я знаю, что у тебя на уме, милая. Кто. Парень, сбежавший и бросивший тебя одну. Но теперь перед тобою стоит мужчина, толковый и набравшийся разума мужчина, воротившийся обратно. К тебе. Я