U-977 - Хайнц Шаффер

Чтобы добраться до Берлина, мне понадобилось 24 часа. Сигналы воздушной тревоги повторялись через регулярные интервалы, и мы все прятались под поездом, пока он снова не начинал двигаться. Рядом со мной сидел офицер СС, который, несмотря на мое явное нежелание с ним разговаривать, никак не мог прекратить болтовню о новом секретном оружии. Я был сыт по горло этим секретным оружием, потому что теперь по собственному опыту знал, что, если бы проекты осуществлялись, не было бы налетов на наши заводы. «Конечно, вы не в том положении, чтобы судить», — сказал он. Уж он-то, конечно, все знал, потому что служил в каком-то штабе СС и выезжал проверять испытания каждый день. Если бы я пришел к нему, добавил он, то мог бы увидеть кое-что интересное.

Когда я приехал в Берлин, я и в самом деле нашел его штаб, и, после того как прождал около получаса у входа, мой новый знакомый появился и повел меня смотреть. Все в этом штабе говорили о нашей победе с убежденностью, которой я не видел даже после падения Франции. Среди всяких фантастических приспособлений, фото которых они мне показывали, было одно, называемое лучом смерти. Мой знакомый хотел, чтобы я пришел еще и завтра и посмотрел его в действии.

Но я больше не мог тратить времени. Я хотел увидеться с мамой, так как было очевидно, что русские наступают на Берлин и последняя битва произойдет именно здесь. Город превращался в крепость, везде строились баррикады, трамвайные вагоны переворачивались… Я хотел забрать маму отсюда, но она решила остаться в Берлине любой ценой. Она прекрасно справится с русскими, сказала она. Так она и сделала.

Я вернулся в Киль. Град бомб обрушивался на город каждый день, и несколько раз в день я должен был отводить свою подлодку в какой-нибудь узкий залив на берегу, в убежище. Жужжание самолетов не прекращалось, но мы никогда не видели немецких истребителей. За два дня до того, как мы собирались выйти в море на нашей «мореходной» лодке, очередной сигнал воздушной тревоги прозвучал в полдень. Как обычно, мы бросились в убежище. За мной шла подлодка под командованием моего сверстника. Следуя друг за другом (а мы практически были в гавани Киля), мы шли прямо среди бомб. Американские самолеты гудели над головой один за другим.

Они знали, что у нас больше нет зениток, и не обращали на нас внимания. Всего в сотне ярдов от нас две бомбы попали в пассажирский пароход «Нью-Йорк», на котором не так давно я плавал в Америку, и он вспыхнул как факел. Вокруг взрывались боеприпасы. Это был какой-то дьявольский фейерверк. В следующий момент позади раздался взрыв, я приказал полный вперед, хотя не было абсолютно никакой разницы, с какой скоростью плыть. Однако приказы такого типа успокаивали нервы. Подлодка моего сверстника получила прямое попадание и затонула через несколько секунд. Спастись удалось немногим. Наконец несколько дней спустя мы смогли отплыть в Норвегию, где по нашим инструкциям должны были заправиться топливом, в течение двух дней проверить наш шнорк и выйти в море. Для выполнения задачи были назначены три подлодки, одна из них класса XXI, первая, получившая боевое задание. По пути я зашел в датский порт. Это не совсем соответствовало программе, но пока не возникала необходимость особой точности. В Дании все еще оставалось много еды, и мы могли пополнить запасы немецкого флота здесь. Чем больше еды мы возьмем на борт, тем лучше. Инспектор — добросердечный старый служака и определенно не скупой. Он очень отличался от ограниченного главного снабженца в Пиллау, который выполнял свои обязанности буквально, вместо того чтобы руководствоваться здравым смыслом. В результате огромное количество припасов попало в руки врагов. Здесь же от нас требовалось только указать, что мы хотим получить. Мои люди тащили бочонки с маслом и ветчиной, яйца и все съедобное, что можно вообразить. Инженер уже забеспокоился о перегрузке, которая может затруднить всплытие. Но мы посчитали, что места хватит, и отправили за припасами еще один грузовик. Всегда приятно быть уверенным, что не придется голодать в ближайшем будущем.

Командир подлодки XXI класса продолжал болтать о ее чудесах, но, если бы он даже этого не делал, я все равно завидовал бы ему, потому что она действительно была чудом техники. Из-за понятного раздражения я поспорил с ним на бочку шампанского, что приду к берегам Норвегии раньше его. Это было последнее пари, которое я заключил на флоте. Нам приказали идти из Дании в Норвегию под водой, при этом его лодка имела крейсерскую скорость 8 узлов, а моя только 3 узла. Он мог развивать скорость до 18 узлов, а мы только что-то между 8 и 9 узлами и то на час, на два самое большее. Норвежский пролив считался чрезвычайно опасным. Англичане держали своих наблюдателей в этих водах, хорошо зная, что каждый военный корабль, покидавший Германию, должен пройти этим путем, поскольку все наши базы во Франции мы практически потеряли. Больше половины наших подлодок погибли на этом пути, главным образом потому, что невозможно погрузиться при воздушной атаке из-за минных полей, которыми заполнен весь район. Почти сразу, как мы разделились, наш радар уловил вражеский самолет. Мы насчитали их 12 или около того. Они неслись на нас со скоростью, от которой волосы вставали дыбом. Как раз тогда мы были в узком месте, усеянном минами. По звукам, доносившимся с разных сторон, трудно было понять, хотят ли они атаковать сразу или еще только собираются вместе, готовясь к налету. К этому времени противник использовал новые ракеты. Мы не сомневались, что взрывная волна от этих ракет нас обязательно достигнет, так как они взрывались не на поверхности воды, а на определенной глубине и были особенно опасны для подлодки в момент погружения. Ракеты эти могли пробить отверстие от трех дюймов в поперечнике, а этого не выдержит ни одна субмарина. Кроме того, они попадали гораздо точнее, чем обычные бомбы. Я перенес достаточно ночных воздушных атак, когда пулеметчики, ослепленные парашютными вспышками, не могут различить атакующий самолет, который всегда старается держаться выше вспышек. Мы можем только слышать знакомый беспокойный шум двигателя и видеть трассирующие пули, летящие вокруг нас, и бомбы, взрывающиеся в темноте. Все это порождает неприятное чувство неспособности нанести ответный удар. Я знал, что, если мы еще будем на поверхности, когда они атакуют, нам придет конец. Следовательно, надо положиться на удачу и постараться погрузиться. К счастью, мы не наткнулись на мину. Каждый раз, как мы поднимали наш поисковый приемник над поверхностью, он указывал, что воздушный радар очень близко. Казалось, что они узнали наш курс и ожесточенно преследуют нас. Мы должны ждать до рассвета, прежде чем сможем испытать наш шнорк, который был почти неизвестен и инженеру, и большинству команды. Это и было причиной, по которой я продолжал свой краткий курс обучения на Балтике под руководством старших офицеров. Боевой дух на лодке был не так уж плох. Мы избежали общего хаоса, попав на море. Если бы нашей лодке случилось затонуть в гавани, нас всех направили бы в армию, а этого нам очень не хотелось. Что до меня, то я был сам себе хозяин, имел свою лодку, и команда стояла за меня. После того как прошли самое скверное минное поле, мы могли идти на глубине 25 футов [~8 м] без особых тревог. Очевидно, пришло время перезарядить батареи, а заодно и проверить наш шнорк. Не было необходимости подниматься на поверхность. Благодаря шнорку мы могли теперь использовать дизель и под водой, а уловить верхушку шнорка радаром очень трудно. Мы двигались на глубине 10 футов [~3 м], и я хотел удостовериться, что близко нет ни кораблей, ни самолетов. Поскольку иногда вместо радара используют наблюдателей, я приказал подняться до 7 футов [~2 м], то есть до глубины шнорка. Ничего не было видно, и мы запустили оба двигателя, один для зарядки батарей, другой для погружения. Сейчас мы делали 7 узлов. Поток воздуха шел через шнорк, но давление внутри подлодки значительно упало. Всасывание двигателей было слишком велико, а инженер не выполнял своей работы. На один момент шнорк поднялся слишком высоко, в следующий он окунулся ниже поверхности воды. Это было очень неудачно, потому что, когда вода захлестывает шнорк, автоматически закрывается воздуховод, и воздух для двигателя всасывается из машинного отделения. Наконец мы заставили шнорк работать лучше, но внутреннее давление продолжало изменяться, видимо, клапан шнорка заело, и он открывался только на короткие интервалы. Болели уши: шум шнорка был ужасный. Я потерял терпение и начал ругаться, несправедливо обвиняя инженера, хотя тот впервые сталкивался с этим шнорком. Но это не слишком помогло. Если бы здесь случайно оказался самолет, летчик вряд ли перестал бы бомбить и дать нам возможность потренироваться со шнорком.