Южнее реки Бенхай - Михаил Домогацких

Генерал Райтсайд поднял на ноги всех офицеров и приказал любой ценой захватить хотя бы одного участника диверсионной операции. Мобильные отряды морской пехоты на вертолетах прочесывали район диверсии. Достаточно было увидеть хоть одного человека вблизи шоссе, как вертолет приземлялся, морские пехотинцы беспорядочно стреляли в воздух, брали подозрительного в кольцо — и через несколько минут его доставляли на базу. За него брались специалисты по допросам пленных и всеми доступными методами пытались вытащить из него признание в причастности если не к диверсии, го хотя бы к партизанам. Но, как и следовало ожидать, случайный человек даже под пыткой не мог признаться в том, чего не совершал. Допрашивать такого свидетеля было бесполезно, а отпускать — опасно. И его обычно расстреливали.

На основе показаний экипажей машин охранного эскорта опытными военными специалистами был составлен подробный доклад, в котором было все, кроме реальной картины. Генералу Райтсайду пришлось запереть составленный доклад и свидетельства «очевидцев» в сейф, а в Сайгон и Вашингтон направить краткое сообщение с заверением, что подобного больше не повторится. Он не преминул указать, что сайгонские и южно-корейские подразделения, отвечающие за охрану колонны и трассы, допустили преступную потерю бдительности и не смогли дать отпор бандитам.

Считая невыгодным раздувать дело, в Вашингтоне посчитали вопрос урегулированным и не требующим дополнительных расследований.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Помощник министра обороны США Мактоун прилетел в Сайгон, чтобы подготовить все необходимое для, предстоящего визита Макнамары в Южный Вьетнам Он был наделен широкими полномочиями для проверки хода боевых действий. Ему в обязанность Макнамара вменил составление объективного доклада о боеспособности южновьетнамских войск и их реальной возможности для борьбы против Вьетконга. Мактоун был человеком динамичным, хотя казалось, что его прежняя профессия— доктор юриспруденции — способствовала размеренному образу жизни. За месяц пребывания в Южном Вьетнаме он загонял своих помощников, выделенных ему из офицеров штаба американского командования. Он заставлял их добывать сведения с мест, где обстоятельства не позволили ему побывать лично, не доверяя ничьим письменным донесениям.

— Все, о чем вы будете мне докладывать, — строго говорил он, — вы должны не просто увидеть, а пощупать собственными руками. Я не требую бездумно подставлять голову под пули, но постарайтесь добраться в опасный район ночью, на рассвете, в вертолете, ползком, но проверьте все сами.

Он и себе не давал отдыха. Побывал на сооружении военно-воздушных баз, посетил флотилию судов в Сиамском заливе. На базе Фусань он дал генералу Райтсай-ду полезные деловые советы об организации охраны коммуникаций, активном использовании в боях морских пехотинцев.

— Нечего ждать, пока мы начнем большое наступление, это дело не завтрашнего дня. Надо, чтобы эти племенные жеребцы, — показывая на разгуливающих без дела в разных концах базы солдат, — почувствовали, что они свои доллары должны отрабатывать сполна. Их дело воевать, а не плодить для Вьетнама черноголовых кучерявых негритят или белобрысых голубоглазых маленьких янки.

С полковником Юджином Смитом, которого он хорошо знал по министерству обороны, Мактоун нашел время побеседовать отдельно только накануне отъезда.

— Как ты живешь в этой дыре, Юджин? — спросил он, когда они оказались в домике полковника.

— Двумя словами не ответишь, Юл. Тут, как говорят вьетнамцы, приходится есть и рис, и батат.

— Ну, к этим блюдам я питаю только отвращение. Как ты чувствуешь себя?

— Понимаешь, Юл, бывает такое ощущение, будто идешь по топкому болоту: одну ногу вытащишь, вторая увязнет. Не поймешь, где твердая опора, на что поставить ногу.

— Вот такого я от тебя не ожидал, — глядя на Смита в упор, проговорил Мактоун. — И это говоришь ты, человек, который справлялся с заданиями особой сложности. Твоя работа наверняка войдет в лекции, которые будут читать профессора в генеральских погонах для будущих лоуренсов. На них у нас сейчас большой спрос не только в нашем святом ведомстве, но даже в ведомстве преподобного Дина Раска.

Мактоун не преминул отпустить невинную шпильку в адрес государственного секретаря, отец которого будто бы был миссионером, а сам Дин воспитывался какое-то время в миссионерской школе.

— Психологическая война, на которую тебя бросили, Юджин, могла бы стать делом важным и нужным. Но для нее — это мое личное мнение — сейчас нет условий во Вьетнаме. Из таких блестящих офицеров, как ты, хотят сделать — не обижайся только — проповедников. Вряд ли поставленные цели во Вьетнаме нуждаются в освящении их крестом господним. Мы их достаточно освящаем напалмом.

— Ты понимаешь, Юл, по каким струнам ты сейчас ударяешь? Я сижу, как ты выразился, в этой дыре и не вижу всей картины, но даже из дыры я вижу, что выдумка с психологической войной лежит, если сказать откровенно, за пределами реального положения вещей. Я бьюсь, ищу людей, стараюсь завоевать авторитет у вьетнамцев, чтобы через них попробовать проникнуть глубже в это нелегкое и непростое общество, а если повезет, и в ряды Вьетконга. Это уже была бы работа, близкая моему профессиональному опыту и складу моего характера как военного разведчика.

— Но что тебе мешает действовать именно в соответствии с этими твоими особенностями?

— Я пытаюсь, нащупываю подходы и варианты, встречаю интересных людей. Но очередь из автомата какого-нибудь рядового Додсона по людям, идущим по привычной им дороге и не знающим, что тут им ходить уже нельзя, сводит насмарку все усилия. И не только мои, но и всей Америки, пытающейся доказать, что она пришла сюда с добрыми намерениями.

Мактоун рассмеялся. Может быть, впервые за все пребывание во Вьетнаме рассмеялся свободным смехом, от души. Это удивило серьезно настроенного Смита.

— Что с тобой, Юл? — спросил он.

— Просто представил тебя в этой идиотской ситуации. Боевой офицер, с такой головой и с такими знаниями оказался в положении мухи, севшей на липкое стекло.

— Ты недалек от истины. Но что-то надо делать. Где-то должен быть выход?

— Знаешь, Юджин, мы, втягиваясь в эту войну, действительно оказываемся в длинном тоннеле, как говорил об этом покойный президент Кеннеди. Может быть, в конце его и есть свет, но как до него дойти? Ощупью придется двигаться, на предельно низкой скорости. А придется. Я, ты знаешь, не люблю громких слов и ханжеских проповедей. Я знаю, меня называют классическим рационалистом, который переводит смерти и убийства в холодные стерильные цифры. Даже сам для себя не могу решить, похвала это или осуждение. Впрочем, все это зависит от степени принадлежности говорящего к тому или иному кругу общества. Но я одно понял: дело, которое мы ведем здесь, требует только такого подхода. И потому я ничего другого сказать не могу: у нас один путь — пробиться к свету в конце тоннеля. Мы не можем уйти отсюда без победы. Наше присутствие во Вьетнаме будет расти. Другого варианта просто не существует. Ты знаешь, Юджин, сейчас президент лично ведет долгие и трудные беседы с западными лидерами. Он уговаривает их принять участие во вьетнамской войне своими войсками, чтобы она не выглядела только американской, ведь решаются вопросы глобального характера, затрагивающие весь западный мир. Чертовски трудная задача у нашего президента, Юджин, много труднее твоей, — с улыбкой закончил Мактоун.

— Я пока не вижу, чтобы наши союзники спешили прийти к нам на помощь, — сказал Смит, — кроме южнокорейцев, что-то никого нет.

— Союзники готовы на всё, когда надо что-либо вытянуть из нас. А потому забывают о западной солидарности да еще норовят лягнуть при случае. Только вот и надежда на южнокорейцев, — съязвил Мактоун, — без них нам пришлось бы плохо в этой стране.

— Но все-таки, Юл, как ты думаешь, надолго мы тут? Ты ближе к Олимпу, что говорят боги?

— Мы только начинаем серьезную войну, а ты уже спрашиваешь, когда мы ее кончим. Если бы я мог назвать этот срок президенту, меня, наверное, сделали бы национальным героем. А что, интересно, думают по этому поводу местные боссы?

— Разное. Те, кто готовы с нами хоть в пропасть, ворчат, недовольны американской медлительностью, зовут раздавить Север, чтобы там одна пыль осталась. Очень сильный сейчас человек в Сайгоне — генерал Нгуен Као Ки [14]. У него один мотив для всех песен — надо бросить всю мощь против Ханоя.

— Этого парня я знаю, — сказал Мактоун, — такой ни перед чем не остановится. Ты знаешь, у него дома, как мне доверительно сказали, висит портрет его любимого героя, на которого он готов молиться.

— Кто же это удостоился столь высокой чести?