Грань бессмертия (сборник) - Кшиштоф Борунь

— Но, мама! Ты не веришь?! — Марио с упреком смотрел на мать.

— Верю, сынок, верю! Может, ты прав. Я еще не совсем понимаю, но… Раз сеньор адвокат говорит и ты тоже… и сеньорина Дали… Сеньор профессор позволил тебе вернуться домой, правда? — неожиданно переменила она тему.

— Но… я всегда мог вернуться. Тут другая причина, — мальчик послал мне вопросительный взгляд.

— Какая? Скажи мне, — в голосе Долорес я почувствовал беспокойство.

— Вы напрасно продолжаете подозревать профессора Боннара в дурных намерениях, — сказал я, чтобы предотвратить путаницу. — Профессор не заставлял Марио оставаться здесь. В присутствии сына нуждается Хозе Браго.

— Ах, Хозе… — Долорес кивнула, в отчаянии глядя на меня.

Я решил довести разговор до конца.

— Долгое отсутствие Марио может отрицательно сказаться на психическом состоянии Хозе Браго. Не так ли, профессор?

— Я вижу, вы отлично осведомлены или невероятно догадливы, — ответил ученый тоном, который, увы, не мог рассеять сомнений сеньоры де Лимы.

— Поэтому Марио, — продолжал я, — должен время от времени навещать своего отца.

— Да, мама, — взволнованно подхватил мальчик. — Я должен приезжать сюда! Я ему нужен!

— Конечно! Ты будешь навещать его, когда захочешь, — поспешила ответить Долорес, хотя было видно, что она не принимает ни одного слова всерьез. — Я сама буду привозить тебя сюда. Но мы, наверное, мешаем сеньору профессору, — опять сменила она тему. — Быть может, нам уже пора… — она неуверенно посмотрела на меня.

Теперь мне предстояла самая сложная часть дела. Будет ли достаточно моего авторитета, чтобы убедить ее остаться на ночь в институте?

— Я думаю, нам пока незачем спешить… — начал я подготавливать почву. — Уже довольно поздно, а ночные поездки не из приятных… Сеньор профессор, у вас найдется для нас какая-нибудь комната?

Долорес с изумлением смотрела на меня.

— А может быть, мы не станем мешать профессору…

— А вы и не мешаете, — буркнул Боннар, что должно было, видно, означать приглашение.

— Почему вы хотите остаться здесь на ночь? — прошептала сеньора Долорес, умоляюще глядя на меня. — Мы же можем заночевать в «Каса гранде», если вы не хотите возвращаться ночью.

— Мы должны здесь остаться, чтобы выяснить все до конца. Это раз! А если говорить о «Каса гранде», то не знаю, согласится ли Марио… — я замолчал, вопросительно глядя на мальчика.

— Я туда не поеду! — поспешил на помощь Марио.

— Ну так можно заночевать у дяди! — не сдавалась Долорес.

— Я остаюсь здесь, — поспешно сказал Альберди. — А впрочем… я же говорил тебе, Долорес… Ты должна сама поговорить с Хозе.

— Да ты шутишь…

— Нет, Долорес. Этого хочет Хозе. Ему нельзя отказывать.

— Хозе требует этого разговора, — спокойно сказала молчавшая до сих пор Катарина.

Глаза Долорес были полны ужаса.

— Я пойду с тобой, мама, — мягко сказал Марио.

Она конвульсивно схватила его за руку.

— Будет лучше, если вы побеседуете без свидетелей, — твердо сказал Боннар.

— Я не пойду туда одна! — крикнула отчаянно Долорес, бледная как полотно.

— Ты не можешь ему отказать… — мягко сказал Альберди.

— Я… Я боюсь, — сдалась она.

— Эст! Ты пойдешь с ней. Так будет лучше, — решил Боннар.

Священник взял сестру под руку и повел ее к лестнице. Боннар молча следовал за ними.

Марио смотрел, как они поднимаются, и вдруг, когда их уже не было видно, помчался следом.

Мы остались с Катариной.

— Скажи честно, — я взял ее за руку. — Действительно ли Боннару можно полностью доверять?

— Абсолютно, — она освободила руку и уселась в кресло.

— Его взгляды по меньшей мере странны. Я слышал от де Лимы, что Браго симпатизировал коммунистам… Может быть, и Боннар… Все это довольно подозрительно…

— Глупости. Каждого имеющего радикальные взгляды люди типа да Сильвы готовы считать коммунистическим агентом. Ну а если даже он был бы коммунистом?

— Ну хорошо. Не в этом дело… Я в вашей политике не разбираюсь и разбираться не хочу. Скажи мне лучше, что это за история с дневником Браго?

— Неприятная история. Это работа твоей сеньоры Долорес: у нее остались первая повесть, несколько рассказов и дневник Хозе, который он вел некоторое время. Дневник был куда-то спрятан, но Долорес его нашла и, прочитав, сожгла. Она утверждает, что это был пасквиль на нее, но, по словам Хозе, только небольшие отрывки касались его жены. Она также уничтожила и его произведения, то ли желая отомстить, то ли просто потому, что не верила в их ценность. Быть может, определенную роль в этом сыграла ревность к сыну, который был влюблен в отца. Позже оказалось, что дневник она сожгла лишь после смерти Хозе, а до этого несколько лет прятала записки мужа, вероятно, преследуя какие-то свои, не известные нам цели.

— И Марио об этом узнал?

— Да. Но лишь три месяца назад. Дело с дневником тянется уже несколько лет. Началось оно, пожалуй, через год после официальной смерти Браго. Не знаю, говорил ли тебе Боннар, но в ходе переноса личности в памяти Браго появились значительные пробелы. Его это страшно угнетало, особенно позже, когда мыслительные способности полностью восстановились. И тут он вспомнил о дневнике, который мог бы ему очень помочь. Поэтому Боннар предпринял попытку добыть у Долорес эти записки. Однако она утверждала, что Хозе ей ничего не оставлял. Профессор, решив, что Хозе страдает парамнезией, поставил на этом крест. Правда, существование произведений подтвердили редакции, которым Хозе предлагал в свое время рукописи, но ведь он мог их затерять. После развода он много пил и порой бывал в состоянии полной невменяемости. Пить он перестал только за год до смерти под влиянием Боннара и Альберди. Вопрос о дневнике вновь всплыл лишь несколько месяцев назад в разговоре Хозе с Марио. Мальчик припомнил, что лет пять или шесть назад видел у матери толстые блокноты в характерных обложках. По просьбе Хозе он начал искать их дома, и не знаю, как уж там было, только в конце концов оказалось, что все сожжено матерью.

— Так вот зачем Хозе звонил сыну? Ему был нужен дневник…

— Нет! — возмутилась Катарина. — Хозе просто тосковал по сыну. Он действительно его очень любил и любит… Боннар решился на этот довольно рискованный шаг, учитывая психическое состояние Хозе. Вопрос о дневнике совершенно случайно был затронут лишь при третьем или четвертом разговоре.

— Мне кажется, ты идеализируешь Браго.

— Что ты! — вздохнула она. — Ты не знаешь Хозе! Ты видишь его глазами этой ведьмы. Представляю себе, что она о нем наплела… Ведь она принудила своего сына поклясться, что он никому не скажет об уничтожении рукописей! И теперь от него ты не услышишь об этом ни слова. Он поделился только с отцом, так как считает, что на него клятва не распространяется.