Соблазнение - Лорейн Хит

Отпустив ее, как будто она внезапно воспламенилась, он отступил назад.

— Завтра в десять утра мы отправимся к портнихе.

Он направился в коридор.

— Бенедикт?

Ускорив шаг, он сбежал по лестнице, рывком открыл входную дверь и вышел в ночь.

Идиот.

Он поцеловал ее. Ему понравилось целовать ее. Он хотел поцеловать ее снова.

Поскольку он был колоссальным идиотом, он также ушел без своего пальто. Будучи слишком упрямым, чтобы вернуться и забрать его, он ссутулил плечи от холода, что, без сомнения, делало его еще более похожим на чудовище, и зашагал дальше. У него было сильное желание ударить по чему-нибудь: по кирпичной стене, в челюсть, в живот. Если бы он наткнулся на кого-то, кто сеял хаос, он был бы только рад добавить хаоса.

Несмотря на свой рост, он никогда не был сторонником насилия, разве что в крайнем случае. Он назначал наказание. Сегодня вечером у него была сильная потребность быть в центре всего этого. Он выставил себя дураком.

Она поцеловала его в ответ.

Понравилось ли ей это? Хотела ли она снова поцеловать его? Или она просто подумала: “А, вот и первый урок”.

Черт с ним. Женщины обычно не действовали ему на нервы, но с того момента, как она сказала ему, что это не его чертово дело на кокни, ее язвительный тон внедрился в его сознание и отрастил щупальца, чтобы добраться до каждого аспекта его, который реагировал на женские уловки.

То, что у нее были самые красивые глаза, которые он когда — либо видел, и изящные черты лица, которые напомнили ему принцесс из сказок, которые он читал своей сестре Фэнси — на четырнадцать лет младше его, — когда она была маленькой девочкой, не означало, что Тея считала его достойным ее или считала его принцем на белом коне, который прискакал, чтобы спасти положение.

Тея. Это имя, казалось, подходило ей больше, по крайней мере, по его мнению. Алтея была той леди, которой она когда-то была. Тея была той женщиной, которой она стала сейчас.

Теперь она была под его крышей, под его опекой. И его забота не должна включать поцелуи, которые даже сейчас, несмотря на холод, умудрялись сохранять тепло его губ. Когда он был достаточно глуп, чтобы провести по ним языком, он все еще чувствовал ее вкус. Не вкус хереса или скотча, которые она пила, под всем этим чувствовалась смесь корицы, масла и сахара, все сладкое. Вкус, который был уникальным, который он будет вспоминать и смаковать до последнего вздоха.

К концу их совместного проживания он станет на тысячу фунтов беднее, потому что будь он проклят, если научит ее, как соблазнить другого мужчину.

Глава 12

Это был всего лишь поцелуй. Она пронесла литанию этих слов в свой сон, а проснувшись, обнаружила, что они все еще издеваются над ней. Это был всего лишь поцелуй, точно так же, как пир — это всего лишь одно блюдо, или буря — всего одна капля дождя, или метель — одинокая снежинка.

Это было все, всепоглощающее, самое яркое солнце, самая большая луна, тысячи и тысячи звезд. Это было нечто большее, чем податливые губы, двигающиеся в тандеме, пробующие, скользящие, проникающие внутрь. Это были языки и зубы, вздохи и стоны. Это распространилось не только на губы, но и на конечности, грудь и то очень чувствительное место между ее ног, которое тянулось к нему, покалывало и пульсировало, и казалось почти экстатичным, когда она почувствовала неопровержимое доказательство его желания, прижатое к ее животу. Он потеплел. Это была искра, которая зажгла страсть. Это не было похоже ни на что, что она когда-либо испытывала раньше, и в то же время в этом было что-то знакомое, как будто каждый аспект ее признавал, что она каким-то образом принадлежала ему.

Что было абсолютно абсурдно, особенно учитывая, что было очевидно, что он не испытывал ни малейшего отупляющего притяжения, как она. Было очевидно, что он не смог уйти от нее достаточно быстро, признал их встречу ошибкой. Странно, что его побег причинил боль гораздо большую, чем то, что Чедборн отвернулся от нее, когда она считала, что он сделал шаг вперед, чтобы показать Обществу, что действия ее отца ничего не изменили между ними.

Умывшись, расчесав и сделав прическу, переодевшись в простое синее платье, она изо всех сил старалась не вспоминать о том опустошении, которое обрушилось на ее мать, когда все Общество в буквальном и переносном смысле отвернулось от них, предоставив им самим решать свои проблемы, самостоятельно, без какой-либо помощи или поддержки. В ту ночь начался упадок сил ее матери, и она винила свет не меньше, чем своего отца, в том, что они уничтожили такую гордую, добрую женщину.

Когда она отбросила эти размышления, то обнаружила, что предвкушает встречу с Бенедиктом за завтраком, надеясь, что стул рядом с ним был зарезервирован для нее — несмотря на его поспешное отступление. Она найдет способ отшутиться от этого, создать впечатление, что она рассматривает это всего лишь как первый из нескольких уроков, чтобы он понял, что она не воспримет всерьез любые эмоции, которые могут возникнуть из-за его близости, его прикосновений, его обучения.

Но когда она направилась в столовую, то обнаружила, что стул во главе стола пуст, и это поразило ее почти как физический удар.

— Бенедикт, — все женщины уставились на нее, — Зверь не присоединится к нам за завтраком?

— Он отсутствовал до рассвета, — сказала Джуэл.

— Думаю, он еще спит.

Она представила его растянувшимся на кровати, которая была больше обычной, специально спроектированной и построенной с учетом его габаритов. Был ли он в ночной рубашке? Она очень в этом сомневалась. При мысли о том, что на нем, вполне возможно, вообще ничего не надето, у нее пересохло во рту. Она не хотела видеть его голым. Ну, может быть, без рубашки. Будут ли его руки такими же крепкими и жилистыми, как на ощупь? Будет ли его грудь представлять собой набор мышц? Она скорее представляла себе его моделью для скульптора, который создавал статуи греческих богов.

Хотя у нее не было аппетита, она наполнила тарелку едой из буфета, села и заставила себя есть так, как будто ее желудок не был скручен узлом от дурных предчувствий и сомнений.

— Ты выглядишь обеспокоенной, девочка.

Она перевела взгляд на Джуэл и задалась вопросом, знала ли она когда-нибудь кого-нибудь, кто производил впечатление по-настоящему заботливого человека, как эта