Обличитель - Рене-Виктор Пий

Предложение звучало вполне разумно и здраво. Но как бы подостойнее ответить? И при этом сохранить в секрете то, что должно быть скрыто? Я глубоко вздохнул и послал ответный мяч в ворота своего коллеги — даю слово, довольно ловко.

— Бриньон, ответьте мне, как вы себе представляете будущее общества потребления?

— Что? — удивленно спросил он. — Какое это имеет отношение к нашей теме?

— Ах, дорогой Бриньон, — прошептал я, — увы! — прямое. Я убежден, что какой-то разрушитель выбрал фирму «Россериз и Митчелл», чтобы отточить на ней свои зубы, а главное — посеять смуту на нашем предприятии и заронить недоверие в лучшие умы; это нападение имеет дальний прицел: разложить обеспеченное и индустриализованное западное общество. Разве вы забыли про обличения? Разве вы не были свидетелями волнения, овладевшего служащими фирмы? Разве вы, как и я, не заметили странной веселости, шокирующей жизнерадостности, которые внезапно охватили нашу фирму? Две-три бочки доброго вина не оказали бы такого действия, дорогой Бриньон. Сегодня сотрудники были словно во хмелю, словно они хлебнули лишнего! Но что будет, если однажды утром мы найдем их не просто захмелевшими, а мертвецки пьяными? Никто, насколько мне известно, не в силах сейчас бороться с этим наваждением. Подумайте, Бриньон, никто не в состоянии понять смысл и цель этих обличений! Одни находят их очаровательными, ироничными, полными юмора, другие считают их скучными, пустыми, надуманными! Правда же, Бриньон, состоит в том, что с нами обращаются так же, как когда-то американские торговцы оружием обращались с индейцами: нас спаивают, одурманивают, ставят в невыносимые условия, вызывая к жизни инстинкты, которых у нас нет или которые мы утратили: словесную смелость, освобождение от контроля подсознания. Нагнетающемуся безумию можно противопоставить только безумие подавляемое, но, дорогой Бриньон, достаточно ли мы сильны для того, чтобы, осознав собственное безумие, взять его под контроль? Видите, даже те слова, которые я вам сейчас говорю, кажутся вам безрассудными, я в этом убежден. Что же подумал вчера Ле Рантек? Что я сошел с ума, что руководство фирмы сошло с ума, а когда вы и ваши коллеги решили отказаться подражать голосу Анри Сен-Раме, разве в вас не заговорил нормальный здравый смысл? О чем вы подумали? Что вы не дети, а зрелые люди, сотрудники администрации, оплачиваемые самой мощной в мире транснациональной компанией, и что недопустимое безумие — принуждать вас к подобному эксперименту. Да, Бриньон, поверьте мне, вместе с вашими коллегами, вы восстали не против превышения власти, ибо к этому вы уже привыкли, а против истерического поведения руководства. Вот чего вы испугались. Вы боитесь, как бы безумие не охватило фирму, которая платит вам высокое жалованье. Так вот, позвольте вам сказать, Бриньон, вы правы, именно этого вы и должны опасаться: нашу фирму подстерегает безумие, оно даже не у дверей, оно проникло внутрь, оно сгущается где-то внизу, в подвалах, и этим, наверно, объясняется появление дьявольской трещины! Ах, Бриньон, вот я и ответил на ваш вопрос! А теперь можете ли вы обрисовать мне, в свою очередь, будущее общества потребления? Чем мы будем загружать наши доменные печи, где найдем моторы для наших машин, если, охваченные яростью роста только ради роста, мы обрекаем себя на производство ради производства? Откуда будем черпать энергию? Если люди видят, что у тех, кто управляет и распоряжается производством, нет сигнализации, подающей тревогу, то не становится ли безумие единственным нашим тормозом? Если нас охватит безумие до начала великих политических и экономических кризисов, которые ждут нас в недалеком будущем, то, быть может, нам удастся их избежать? Что вы на это скажете, Бриньон? Согласны вы теперь подражать голосу вашего замечательного коллеги Анри Сен-Раме, родившегося в Полиньи, в департаменте Эндр, получившего диплом в Гарварде, нашего властелина после бога и американцев и, как мне кажется, единственного из руководителей, способного предчувствовать какое зло угрожает нам и вскоре подточит наше предприятие?!

Бриньон слушал меня с явным интересом и несколько сдержанным удивлением, которое вызвала у него моя тирада, он был озадачен и сосредоточенно потирал подбородок.

— Итак, Бриньон, — настаивал я жестко, пользуясь своим преимуществом, — куда вы пойдете, если вас уволят? Станете ли вы объяснять другому Сен-Раме, что у «Россериз и Митчелл» все сошли с ума и вы сбежали от этого безумия? Чтобы на следующий день прочесть в ведомственной газете, что Порталь занял ваше место, а Самюэрю получил должность, предназначенную Арангрюду? И это в тот момент, когда ваше жалованье вот-вот должно было взлететь на головокружительную высоту? Почему бы вам не ответить на мой вопрос об обществе потребления?

Бриньон почувствовал перегиб и кинулся в атаку:

— Вы все твердите об обществе потребления, но сами-то прежде всего пользуетесь его благами. Так что же вы имеете против него?

— Ничего, Бриньон, ничего, но между нами есть существенная разница: сейчас меня уполномочили защищать это общество и добиться от вас, чтобы вы подражали голосу нашего генерального директора, а уж если мы до этого дошли, значит, и вы, и я, и другие подобные нам деятели, видимо, совершили немало ошибок. В самом деле, мы обречены производить какую-то продукцию — все равно какую, лишь бы она была новой, — в противном случае наша система рухнет, ибо так уж она устроена, что на нее влияет малейшая слабость, малейшая осечка. Промышленник, который не может каждый год выпускать новые образцы продукции и находить новые рынки сбыта, обречен. Считаете ли вы нормальным непрерывно изобретать разные новинки не для удовлетворения потребности общества, а для питания механизма экономики? Считаете ли вы нормальным, что наши менеджеры и чиновники наших финансовых ведомств беспрерывно говорят о сигнальных огнях и пультах управления? Да разве экономическое общество — что-то вроде «Боинга-727»? Как будто все забыли, что если самолет летит, то лишь для того, чтобы перевозить пассажиров из одного пункта в другой, и только это оправдывает его существование. И если надо следить за сигналами на приборной доске, то лишь для того, чтобы самолет не рухнул, — это в порядке вещей, но не является самоцелью. Цель самолета — не просто летать, Бриньон, это лишь его функция. Мы стали жертвами гордыни и отсутствия воображения у экономистов последнего двадцатилетия — вот что мне хотелось услышать от вас, Бриньон. Вот что делает предприятия непрочными, а правительства — все более и более циничными и авторитарными. Счастье потреблять неустойчиво и тревожно. Первый попавшийся идиот, написавший обличения, нарушил равновесие производительных сил, нацеленных на искусственное развитие, пренебрегающее общественным благом и интересами слабых народов, у которых грабят их богатство, сырье. Политическая власть почти везде слагает свои полномочия, ее место занимают ожесточенные революционные выступления разочарованной молодежи, против которой не всегда можно двинуть полицию. Нервы нашего общества, Бриньон, напряжены, и не много надо, чтобы дремлющий и успокоенный, словно после причастия, народ оказался беззащитным перед диктатурой. Поверьте мне, безудержное сверхпотребление и всеобщая инфляция, с которой министры финансов обращаются как с хитроумным, но неопасным сообщником, приведут к гибели западные демократии. И, возможно, недалек тот день, когда Соединенные Штаты Америки поспешно направят свои военно-морские силы в Эр-Рияд или Триполи. А вообще-то, Бриньон, кто докажет мне, что не вы обличитель? Кто может поклясться, что обличитель не скрывается под личиной одного из сотрудников нашей администрации? Самозванец — сумасшедший, это правда, но, Бриньон, разве вы и ваши коллеги защищены от безумия подобного рода? Я не специалист ни в экономике, ни в политике, и все же я решил изложить вам свое мнение гражданина. Быть может, оно совпадает с вашим? В таком случае и вы и я могли бы быть превосходными обличителями.

Бриньон изумленно смотрел на меня преобразившимся взглядом. Я его обезоружил. И тут я вспомнил, что он был послан ко мне коллегами, должно быть, они сейчас с нетерпением ждут, когда он выйдет из моего кабинета. Желая помочь ему избавиться от замешательства, я предложил отложить испытание и вернуться к этому позднее.

— Мне не нужен вялый подражатель, — пошутил я, — мне нужен настоящий Бриньон, способный быть обвиняемым.

Он улыбнулся. И, к моему изумлению, спокойно сказал:

— Нет, я сейчас попытаюсь изобразить голос Сен-Раме.

Он начал говорить. Голос его звучал по-мальчишески звонко и ласкал слух. Он повторил свою попытку пять раз — старательно, не скрывая удовольствия. Браво, Бриньон! Пусть ваша совесть будет спокойна. Ваш директор по проблемам человеческих взаимоотношений не забыл вас. И никогда не забудет. Он всегда будет помнить, что в сложных и даже тяжелых обстоятельствах вы не колеблясь пожертвовали собой во имя блага фирмы «Россериз и Митчелл-Франс», дочернего предприятия гигантской американской и транснациональной компании, расположенного в здании из стекла и стали, которое возвышается в Париже на углу авеню Республики и улицы Оберкампф, недалеко от Восточного кладбища.