Книга привидений (ЛП) - Бэринг-Гулд Сабин (Сэбайн) "Баринг-Гулд"

- Как твое имя, добрый человек? - спросил ярл, останавливаясь.

- Глам, к вашим услугам, - ответил дровосек.

Некоторое время Торхалл молча смотрел на него; затем, покашляв, осведомился, нравится ли Гламу его занятие.

- Сказать по правде, нет, - отвечал тот. - Мне больше по душе пастушеская жизнь.

- Пойдешь ли ты ко мне в услужение? - спросил Торхалл. - Я слышал о тебе от Скапти, а мне очень нужен пастух нынешней зимой.

- Я согласен служить вам на том условии, что буду поступать так, как считаю нужным. Однако должен предупредить, что становлюсь немного агрессивным, если что-то идет не так, как я задумал.

- Я не буду против этого возражать, - отвечал ярл. - Когда ты сможешь приступить к исполнению своих новых обязанностей?

- Погодите! Вы не сказали мне, существует ли что-то, что может помешать мне их исполнять?

- Кое-что существует, - отвечал Торхалл. - Поговаривают, что мои овечьи пастбища посещаются призраками.

- Чепуха! Я не из тех, кто боится духов, - рассмеялся Глам. - Пусть они боятся меня; по рукам, я буду у вас в начале зимы.

После этого они расстались, и ярл, поблагодарив про себя Скапти за его совет и помощь, развернул свою повозку в сторону дома.

Прошло лето, за ним - осень, а в Долине Теней о новом пастухе не было ни слуху, ни духу. Зимние ветра зазмеились по долине, принеся с собой снег, заметая дороги и нагромождая сугробы. Речка на мелководье покрылась льдом; ручьи, в теплое время скользившие по каменным уступам, превратились в сосульки.

В одну из ночей, когда за окнами бушевал ветер, сильный удар в дверь сотряс дом. Мгновение, и вошел Глам, высокий, словно тролль, сердито вращая глазами; его седые волосы слиплись, зубы стучали от мороза, лицо в отблесках огня, горевшего в камине, казалось кроваво-красным. Торхалл вскочил и тепло поприветствовал вошедшего, чего нельзя сказать о хозяйке, которая была напугана диким видом вошедшего.

Проходили недели, новый пастух каждый день выгонял на болота отару; его громкий грубый голос могучим эхом прокатывался по долине, когда он собирал вместе разбредшихся овец. В его присутствии дом мрачнел, а когда он говорил, женщины, открыто выказывавшие ему неприязнь, вздрагивали.

Неподалеку за хлевом располагалась церковь, но Глам никогда не переступал ее порога; он ненавидел церковное пение и его вряд ли можно было назвать примерным христианином. В канун Рождества, поднявшись ни свет ни заря, он громко потребовал мяса.

- Мясо! - воскликнула хозяйка. - Никто, называющий себя христианином, в этот день не ест мяса. Завтра святое Рождество, сейчас пост.

- Пустое! - проревел Глам. - Насколько я могу судить, по сравнению со старыми добрыми временами язычества люди ничуть не стали лучше. Принеси мне мяса, и не прекословь по пустякам.

- Можешь не сомневаться, - попыталась урезонить его женщина, - если не следовать правилам, установленным Церковью, случится беда.

Глам стиснул зубы и сжал кулаки.

- Мяса! Или ты принесешь мне мяса, или...

Испуганная женщина, дрожа, повиновалась.

В тот день дул ветер, пропитанный сыростью; огромные клубы серого тумана, подхваченные им с поверхности Северного Ледовитого океана, шапками застыли на вершинах гор. Время от времени порывы ветра, насыщенные мельчайшими частицами льда, в которые обратился туман, проносились по долине, образуя сугробы и заносы. На закате дня пошел снег, крупными, словно гагачий пух, хлопьями. В моменты затишья прихожанам, собравшимся на первую вечерю Рождества, были слышны гортанные крики Глама, где-то высоко на склонах гор. А затем наступила тьма, подобная мраку пещеры, никогда не видевшей солнечных лучей, а снежный покров становился все толще и толще. Смутный свет в окнах церкви был виден в ночи издалека; а когда снегопад на мгновение прекращался, превращался в тоненький золотой лучик. Колокол, висевший под крытым входом на кладбище, призывал к вечерне, а ветер разносил этот звук далеко по долине; возможно, он даже достигал слуха пастуха. Тише! Кто-то услышал какой-то отдаленный звук или крик, но откуда именно он исходил, сказать было невозможно, потому что ветер завывал и гремел по церковным карнизам, а затем с яростным ревом несся дальше над кладбищенской оградой. Глам не вернулся к тому времени, когда служба окончилась. Торхалл предложил отправиться на поиски, но ни один человек не вызвался сопровождать его; и неудивительно! в такую ночь, как говорится, хороший хозяин собаку из дому не выпустит, а кроме того, следы быстро заметало снегом. Всю ночь он и его домашние просидели у камина в ожидании, прислушиваясь и вздрагивая при малейшем шуме; но Глам так и не вернулся. Наконец, забрезжил слабый, тусклый рассвет. Над землей нависли облака, готовые в любое мгновение разразиться очередным снегопадом.

Вскоре собралась группа для поиска пропавшего человека. С трудом пробрались они на горные склоны, и тщательно исследовали хребет между двумя реками, которые сливаются в Ватнсдалр. Тут и там попадались овцы, частью погребенные под обвалившимся льдом, частью наполовину засыпанные снегом. Никаких следов пастуха обнаружено не было. Две мертвых овцы лежали под скалой; блуждая в темноте, они сорвались вниз и разбились.

А потом им встретилось место, вытоптанное, посреди пустоши вересковой, где, по всей видимости, имела место схватка, не на жизнь, а на смерть, поскольку земля и камни были разметаны, а снег приобрел цвет мрамора, от обилия кровавых брызг. По тропе, отмеченной кровавым следом, поднялись на гору. Поднимались осторожно, и содрогнулись, услышав жуткий крик. Кричал мальчик, ушедший вперед. За камнем, он обнаружил труп пастуха, синевато-багровый, распухший, словно теленок. Пастух лежал на спине, вытянув руки. В агонии, он разворошил снег вокруг себя, его застывшие глаза уставились в пепельно-серый туман неба. Между фиолетовых губ виднелся язык, который он прокусил, бившись в конвульсиях, из угла рта сбегала бесцветная струйка, превратившаяся в сосульку.

С великим трудом покойника подняли на носилки и отнесли к краю оврага, но нести его было неудобно, он был очень тяжел, носильщики устали, их лбы блестели от пота, и хотя никого из них нельзя было обвинить в слабости, они выбились из сил. Они были вынуждены оставить его и вернуться в дом. На следующий день попытки принести его на кладбище и похоронить в освященной земле, ни к чему не привели. На третий день их сопровождал священник, но тело исчезло. Была предпринята еще одна попытка, на этот раз без священника; совершенно случайно покойный был найден и похоронен в том месте, где его нашли.

По прошествии двух ночей, один из слуг, ухаживавший за коровами, вбежал в дом с бледным, перекошенным от страха лицом; он повалился на стул и потерял сознание. Придя в себя, он, прерывающимся голосом, поведал собравшимся, что, покидая конюшню, лицом к лицу столкнулся с Гламом. На следующий день, вечером, еще один слуга был найден без сознания рядом со стойлами; он, наверное, остался бы помешанным, если бы еще через день не умер. Некоторые женщины утверждали, что видели в окнах лицо, размытое, но, несомненно, принадлежавшее Гламу, взиравшее на них, когда они доили коров. Как-то раз, в сумерках, Торхалл и сам столкнулся с покойником; тот стоял и сердито смотрел на него, но не предпринял никаких попыток напасть на хозяина. Явления призрака не прекращались. Ночью за окном слышались тяжелые шаги, кто-то скреб руками стены, стучал в окна, расшатал и сломал ворота. Однако, когда наступила весна, посещения эти стали случаться все реже, а с приходом лета прекратились совсем.

В то лето в ближней бухте бросил якорь корабль, пришедший из Норвегии. Торхалл посетил его и повстречал человека, по имени Торгаут, искавшего работу.

- Что ты скажешь, если я предложу тебе наняться ко мне пастухом? - спросил его ярл.

- Я был бы не прочь получить такую работу, - отвечал Торгаут. - Силы мне не занимать, а кроме того, она мне по душе.

- Вот только я не могу нанять тебя не предупредив заранее об ужасных вещах, с которыми тебе, возможно, придется сталкиваться во время долгих зимних ночей.