Книга привидений (ЛП) - Бэринг-Гулд Сабин (Сэбайн) "Баринг-Гулд"

- Это правда, - согласился он. - Например, я изобрел масло, которое не было известно моим предкам.

- Неужели?

- Это было так, - сказал он, и я увидел, как свет над костями начал пульсировать. Полагаю, это было признаком самодовольства. - Одна из моих жен едва не позволила огню угаснуть. Я был очень зол на нее, схватил одну из шкур с молоком и бил ее по голове до тех пор, пока она не упала без чувств. Другие жены были очень довольны, и хлопали в ладоши в знак одобрения. Когда я остыл и захотел молока, то обнаружил, что оно превратилось в простоквашу и масло. Я не знал, что это такое, и заставил одну из своих жен попробовать получившееся на вкус, и только после того, как она сказала, что это вкусно, попробовал сам. Так мной было изобретено сливочное масло. За четыре сотни лет, прошедших с той поры, масло так и изготавливалось - шкурой с молоком били женщину по голове до тех пор, пока она не теряла сознание. Но в конце концов, женщины обнаружили, что взбивание шкуры с молоком дает тот же результат, поэтому от первого способа отказались, за исключением некоторых, оставшихся верным старым традициям.

- Сегодня, - сказал я, - вам бы не разрешили бить вашу жену по голове шкурой с молоком.

- Это еще почему?

- Потому что это дикость. Вас посадили бы в тюрьму.

- С какой стати? Это ведь моя жена.

- Это не имеет значения. Закон защищает всех женщин от жестокого обращения.

- Какой позор! Запрещать делать то, что вам нравится, с вашей собственной женой!

- Этот запрет разумен. Кстати, вы сказали, что обошлись так с одной из своих жен. Сколько же у вас их было?

- Максимум - семнадцать.

- Сегодня мужчине разрешено иметь только одну жену.

- Что? Одну? На все время?

- Да, - подтвердил я.

- Вы хотите сказать, если у вас старая и уродливая жена, или у нее скверный характер, то вы можете ее убить и взять другую, молодую, красивую, покладистую?

- Нет, убить ее нельзя.

- А если она ругается?

- С ней следует помириться.

- Хм! - некоторое время H. P. Молчал, погруженный в свои мысли. После чего спросил: - Есть одна вещь, которую я не понимаю. Там, наверху, в таверне, мужчины ругаются, когда пьяны, но никогда не убивают друг друга. Почему?

- Потому что если один человек убьет другого, то здесь, во Франции, его обезглавят на специальной машине. А в Англии он был бы повешен за шею и оставался в таком состоянии до тех пор, пока не умрет.

- А чем же вы развлекаетесь?

- Мы охотимся на лис.

- Лиса - плохая еда. Я ее не перевариваю. Если я убивал лису, то отдавал мясо своим женам, в то время как сам ел мясо мамонта. Но охота для нас - это не развлечение.

- В наше время - это развлечение.

- Дело есть дело, а развлечение - развлечение, - сказал он. - Охота была нашим делом, а для развлечения мы дрались и убивали друг друга.

- В наше время это не принято.

- Но в таком случае, - спросил он, - если у кого-то есть красивое кольцо в носу или красивая жена, а вы хотите забрать себе то и другое, то, конечно, вам разрешается убить его и стать обладателем того, чего вы страстно желаете?

- Ни в коем случае. Давайте сменим тему, - сказал я. - Вы совершенно лишены одежды. У вас нет даже фигового листа.

- А зачем он мне нужен? Разве мне станет теплее, если я нацеплю фиговый лист?

- Конечно же, нет, но из благопристойности...

- Чего? Я не понимаю...

В его арсенале таких понятий явно не было, поскольку свечение никак не отреагировало.

- Вы никогда не носите одежду? - осведомился я.

- Почему же? Когда было холодно, мы надевали на себя шкуры убитых зверей. Но в жаркую пору, зачем нам одежда? Кроме того, мы носили ее только вне жилищ. Когда мы входили в наши жилища, мы всегда снимали ее. Внутри было слишком жарко, чтобы ее носить.

- Как, вы ходили в ваших жилищах голыми? Вы и ваши жены?

- Ну да. Почему нет? В жилище всегда пылал огонь, и было очень тепло.

- Почему? О Господи! - воскликнул я. - В наше время это недопустимо. Если вы попытаетесь выйти из дома без одежды, или ходить по дому в таком виде, и это стало бы известно, вас навечно упекли бы в сумасшедший дом.

- Хм! - он снова погрузился в молчание.

Наконец, он воскликнул.

- Думаю, хоть мы и жили восемь тысяч лет назад, мы все же были лучше, чем вы, с вашими спичками, бенедиктинской керамикой, образованием, шоколадными конфетами и коммивояжерами; мы могли наслаждаться настоящими развлечениями - драться друг с другом и убивать друг друга, мы могли лупить старых жен шкурами с молоком по голове, мы могли иметь дюжину, а то и более, смотря по обстоятельствам, молодых и красивых жен, мы могли бродить по лесам и полям, или же сидеть у себя дома и наслаждаться теплом, - голышом. Мы были лучше, мы были естественнее. Каждому поколению - свои радости. Vive la liberte!

В этот момент я услышал возглас - и увидел вспышку света. Рабочие пробились сквозь барьер. В пещерку хлынул поток свежего воздуха. Я поднялся.

- О Господи! Мсье жив!

У меня закружилась голова. Заботливые руки подхватили меня и вытащили наружу. К моим губам поднесли флягу с коньяком. Когда я пришел в себя, мне ничего не оставалось, как сказать моим спасителям:

- Заделайте дыру! Завалите проход. Пусть H.P. остается там, где мы его нашли. Не нужно переправлять его в Британский музей. У меня уже достаточно доисторических экспонатов. Прощай, милый Везер!

ГЛАМ

Эта история была найдена в Гретле, исландской саге тринадцатого века, или же дошедшей до нас в записи тех времен; нет сомнения, что она гораздо древнее. Большая часть описываемого в ней имеет под собой историческую основу, что подтверждается другими сагами. События, излагаемые рассказчиком, объясняют факт, почему герой-изгнанник Греттир всеми силами старался избежать одиночества длинными зимними ночами.

В начале одиннадцатого столетия, неподалеку от Долины Теней, что на севере Исландии, стояла маленькая ферма, в которой жили достойнейший Торхалл и его жена. Землевладелец не мог считаться ярлом, но был вполне обеспечен, чтобы о нем говорили как о богатом; это мнение основывалось прежде всего на многочисленных стадах овец и прекрасных коров. Он мог бы считаться вполне счастливым человеком, если бы не одно обстоятельство - на его пастбища совершались набеги.

Ни один пастух не желал наниматься к нему в работники; он давал большие деньги, он угрожал, умолял, - все было напрасно; один за другим пастухи уходили от него, и вскоре сложилось так, что он вынужден был обратиться к помощи Совета, происходившего каждый год, рассказав о том, что происходит. Торхалл запряг лошадей, погрузил припасы, которых должно было ему хватить на путешествие и возвращение, взял в руки свой длинный кнут, попрощался с женой и, спустя время, прибыл в Тингвеллир.

Главой Совета в те годы был Скапти, сын Торода, слывший за человека весьма разумного и крайне осторожного, способного давать лучшие советы, а потому землевладелец из Долины Теней направил свои стопы прямо к его жилищу.

- Положение и впрямь затруднительное - обладать большими стадами овец и не иметь того, кто бы присматривал за ними, - сказал Скапти, покусывая ноготь большого пальца и покачивая мудрой головой, набитой знаниями, подобно тому как праздничная куропатка бывает нафарширована голубикой. - Но, поскольку ты обратился ко мне за советом, я помогу тебе найти пастуха; есть у меня один на примете, человек недалекого разума, чтобы о чем-то поразмыслить, зато сильный, как бык.

- Если он в состоянии заботиться о моих овцах, мне все равно, умен он или глуп, - отвечал Торхалл.

- Можешь не сомневаться, что он с этим справиться, - сказал Скапти. - Это дюжий, храбрый парень; он швед из Силгсдаля, если тебе это о чем-то говорит.

По дороге из Тингвеллира "необходимая вещь", - так называют их в Исландии, - две серовато-белые лошади Торхалла ослабили упряжь и распряглись; ему пришлось самостоятельно ловить их и снова запрягать, что показывает, насколько рачительным и умелым хозяином он был. Он пересек Слета-аси, затем путь его лежал через Арманн-фелл, и только возле Приест Вуд повстречал странного человека, шедшего возле нагруженной дровами и хворостом телеги. Парень был высокий и крепкий; его лицо невольно привлекло внимание Торхалла - пепельно-серые большие глаза, мощный подбородок, когда он улыбнулся, обнажились крепкие белые зубы, на низкий лоб ниспадали пучки неухоженных волос, цветом подобных волчьей шерсти.