Повседневная жизнь Петра Великого и его сподвижников - Виктор Наумов

Шереметев передвигался обычно с огромным обозом и собственной дворней, не считая положенных по воинскому штату ординарцев и денщиков. Кроме того, в походах он, по образцу польских магнатов, содержал за собственный счет составленную из дворян роту личной гвардии(125).

Подготавливая осаду Риги, Шереметев в конце марта 1710 года остановился сначала в курляндской Митаве. Здесь он сразу же устроил пир на своей квартире, «а на том банкете были и кушали господин генерал Рен да нововыезжей генерал Лизберн и при нем полковники и афицеры, кои с ним выехали, да курлянские жители з женами». По прибытии под Ригу в середине апреля Борис Петрович не отказался от дружеского общения с боевыми соратниками: 17-го числа «в Юнфоргофе поутру в хоромах у генерала-фельтмаршала Шереметева был светлейший князь генерал-фельдмаршал Меншиков и господа генералы: князь Репнин, Рен, Рендель, Айгустов, брегадир Чириков и кушали вотку, а пополудни светлейший князь с княгинею и с протчими персонами были у фельтмаршала». На следующий день картина повторилась: «поутру генерал-фельтмаршал Шереметев из своих хором ходил в хоромы к светлейшему князю генералу-фельтмаршалу Меншикову и, побыв с полчаса, светлейший князь с своею княгинею кушал у фельтмаршала Шереметева, при том генералы: князь Репнин, Рен, генерал-маеор Боур, брегадир Чириков и протчие были генералы-отъютанты и офицеры». Иногда гости являлись к Борису Петровичу уже после обеда, чтобы скоротать вечер. Например, 20 апреля 1710 года «генерал-фельтмаршал господин Шереметев кушал в Юнфоргофе у себя на квартире; при нем были: брегадир Чириков и протчие. А после обеда пришел светлейший князь генерал-фельтмаршал Меншиков, сиятельный князь генерал Репнин, генерал-лейтенант Фанвердин, генералы-маеоры Айгустов, Келин и иные афицеры и забавились до самого вечера»(126).

После взятия Риги фельдмаршалу всё же пришлось испытать на себе все трудности военного похода по осеннему бездорожью. В это время он потерял всех своих любимых лошадей, о чем с горечью писал Якову Вилимовичу Брюсу: «Где мои цуги[38], где мои лучшие лошади: чубарые и чалые и гнедые цуги? Всех марш истратил: лучший мерин, светло-серый, пал»(127).

Занимаемые русскими войсками прибалтийские города ожидала горькая участь: многие здания были разорены и сожжены, «все ратные люди удовольствовались как в харчах, так и в конских кормах» за счет грабежа местного населения. После взятия Ракобора (сейчас город Раквере в Эстонии) Шереметев шутливо жаловался в письме Петру I: «…только мне учинили великую обиду: где я стоял в королевском доме, всё ренское и шпанское вино выпустили за посмех. Такой негодный народ! Только довольствовался аптекарьскими водками»(128).

Пятидесятилетний Шереметев, подобно другим генералам и офицерам, удовлетворял естественные мужские потребности посредством пленных женщин — об этом наглядно свидетельствует пример Марты Скавронской, будущей царицы Екатерины Алексеевны. В силу необычной судьбы ливонской пленницы этот факт был отражен в источниках. Она была подарена капитаном Бауером Шереметеву и прожила у него не менее полугода, числясь в прачках, но фактически выполняя роль наложницы(129). Разумеется, миловидная Марта была не единственной живой добычей победителей.

В конце 1715 года Шереметев во главе русских войск был отправлен в Польшу для оказания помощи союзнику России королю Августу II. Фельдмаршал двинулся в поход с огромным обозом, для которого требовалось около трехсот лошадей. Для обеспечения себя всем необходимым ему пришлось прибегнуть к сборам с населения. Он сообщал Петру I, что «для своего собственного пропитания и всего дома своего на кухню и на всякие нужды… собрал чрез всю бытность в Польше с квартир по доброй воле и согласно с обывателями, а не иными какими своими нападками 8600 курант-талеров»[39]. Кроме того, он принял в подарок от познанского воеводы цуг лошадей и коляску, а от его брата — лошадь с седлом(130). Разумеется, наличие «доброй воли» населения в этом случае вызывает немалые сомнения. Впрочем, запросы Шереметева все же были гораздо скромнее, чем аппетиты Меншикова, который в период совместных военных действий России и Дании требовал от датского короля Фредерика IV 300 риксдалеров ежедневно только для нужд собственной кухни(131).

В военных походах Шереметев старался окружать себя максимальным комфортом, расходуя с этой целью и собственные немалые средства. Это было порой весьма накладно, зато тяготы военного времени были для фельдмаршала почти неощутимы.

Ученый на войне

Генерал-фельдцейхмейстер (начальник русской артиллерии) Яков Вилимович Брюс являлся одним из образованнейших людей своего времени, талантливым разносторонним ученым. Петр I безоговорочно верил в его обширные познания и постоянно давал ему самые разнообразные поручения. Брюс занимался научной работой даже на фронте, в перерывах между боевыми действиями.

Яков Вилимович пребывал в походах с 1704 по 1713 год, а позже участия в войне не принимал. Он жил гораздо скромнее, чем богач-фельдмаршал Б. П. Шереметев, хотя также стремился обеспечить себе возможно более комфортные условия. Известно, например, что в походах Брюса сопровождал собственный повар, так что при наличии необходимого запаса продуктов хороший стол был ему обеспечен. Однако порой приходилось довольствоваться скудным пайком. Например, возвращаясь в августе 1713 года из похода в Померанию, Брюс вынужден был по сенатскому указу выдержать многодневный карантин в Лифляндии, охваченной эпидемией чумы. «В каком я пустом местечке стою, что ничего к пропитанию себя и людей, которых при мне довольно имею, достать невозможно», — жаловался он в письме Меншикову. На помощь пришел нарвский комендант Кирилл Нарышкин: по его распоряжению были привезены из Нарвы и оставлены в условленном месте продукты — из рук в руки ничего передавать было нельзя, даже письма окуривались дымом можжевельника, чтобы не допустить распространения заразы. Яков Вилимович получил две «куры индейских», 20 «куриц русских», гуся, трех уток, пять баранов, 30 калачей, столько же «хлебов ситных», два ведра «меду вареного»[40], десять ведер пива и пять десятков яиц(132).

В походных условиях жить приходилось, конечно, не во дворцах. Не всегда попадался даже достаточно приличный обывательский дом. В начале октября 1707 года Брюс с подчиненными ему войсковыми частями направлялся на зимние квартиры в местечко Борисов на берегу реки Березины. В письме А. И. Репнину он иронически оценивал «оное место, которое не лутчей деревни московской». А в письме князю В. В. Долгорукому Борисов характеризуется с ехидством: «Сказывают — оное второй Париж и гораздо еще лучшей нашего славного города Клина». Условия размещения генеральского состава на квартирах были более чем скромными: Брюсу достались горница с комнатой, небольшая светелка и «черная изба» на улице, вероятно, отведенная для денщиков. «Дворы те таковы плохи, что никогда не пожелаешь тут стоять», — констатировал начальник артиллерии.

Частые переезды и необходимость вести переписку в походных условиях заставляли Брюса позаботиться хотя бы о некоторых дорожных удобствах. Он увидел у князя Меншикова походную шкатулку для письменных принадлежностей и попросил своего родственника, ивангородского коменданта А. Ю. Инглиса, заказать для него такую же. Яков Вилимович хотел получить более дорогую, чем у Меншикова, ореховую шкатулку; однако, будучи человеком экономным, просил сторговаться не за 40 рублей, а за 30. Он дал подробные инструкции с описанием деталей отделки: «…сделать оковку и кольца к ящикам, положив против того ж образца, как встроено у князя Александра Даниловича, буде там положены кольцы серебряные, и у того тако ж учинить, чтоб были кольца серебряные ж; и всё учинить против того образца».

В походах Брюс передвигался верхом или в походной карете. В завоеванной русскими Нарве ему в числе реквизированных вещей достались коляска и карета. Он просил Инглиса поскорее доставить их: «Пожалуй, государь братец, коляску и карету, которые есть в Нарве, прикажи их отвезти в Новгород на подводах, которые из Новагорода станут привозить палубы, и изволишь послать за ними проводить солдата добра, чтоб чего не испортили дорогою». Соответствующее распоряжение о доставке кареты и походной палатки получили также новгородские служители Брюса. Однако нарвская карета Якову Вилимовичу всё же не досталась — ее забрал его старший брат. Новгородский служитель Якова Брюса сообщил своему господину, что «тое карету Роман Вилимович изволил взять в Питербурх».