Моя до полуночи - Лиза Клейпас

– Спасибо, – пробормотал Кэм.

– Однако, – продолжал Уэстклифф, – я настоятельно прошу вас, Роан, подумать о том, что хотя вы наполовину свободолюбивый цыган, вы еще наполовину ирландец, а этот народ известен своей привязанностью к земле. Этот факт заставляет меня сомневаться, что вы будете счастливы своей кочевой жизнью, как сейчас думаете.

Эта мысль потрясла Кэма. Он всегда старался забыть об ирландской части своего происхождения. Она представлялась ему в виде какого-то малоподъемного багажа, который ему хотелось бы где-нибудь оставить, но для которого он никак не находил удобного места.

– Если вы хотите сказать, что я проклят, что бы я ни делал, – сказал Кэм сухо, – я предпочитаю ошибиться, но все же выбрать свободу.

– Все умные люди должны рано или поздно расстаться со своей свободой, – возразил Сент-Винсент. – Проблемы холостяков слишком скучны. Единственное, что остается, – это брак.

Брак. Респектабельность. Кэм оглядел своих собеседников со скептической улыбкой. Они напоминали ему пару птиц, которые старались убедить себя в том, что их клетки чрезвычайно удобны. Нет такой женщины, ради которой он готов обрезать себе крылья.

– Завтра я уезжаю в Лондон, – сказал он. – Я останусь в клубе до тех пор, пока он не откроется после ремонта. После этого я уеду навсегда.

Сент-Винсент, по своему обыкновению, продолжал обдумывать проблему, рассматривая ее со всех сторон.

– Роан… Ты в течение долгих лет вел более или менее цивилизованный образ жизни, и вдруг он стал для тебя невыносим. Почему?

Кэм молчал. Он не был готов сказать правду даже самому себе, не говоря уже о том, чтобы произнести ее вслух.

– Должна же быть какая-то причина, почему ты хочешь все бросить? – настаивал Сент-Винсент.

– Возможно, я ошибаюсь, – сказал Уэстклифф, – но я подозреваю, что к этому имеет какое-то отношение мисс Хатауэй.

Кэм метнул на графа испепеляющий взгляд.

Сент-Винсент посмотрел на каменное лицо Кэма, потом на Уэстклиффа:

– Ты не говорил мне, что здесь замешана женщина.

Кэм так быстро вскочил, что стул отлетел в сторону.

– Она не имеет к этому никакого отношения.

– Кто она? – Сент-Винсент не любил, если слухи обходили его стороной.

– Одна из сестер лорда Рамзи. Они живут в соседнем со мной поместье, – ответил Уэстклифф.

– Так, так. Она, видимо, чего-то стоит, Роан, раз вызвала в тебе такие чувства. Расскажи мне о ней. Она блондинка? Или темненькая? С хорошей фигурой?

Промолчать или все отрицать значило бы признать свою слабость. Кэм сел и сказал небрежным тоном:

– Волосы темные. Хорошенькая. Но у нее есть кое-какие, я бы сказал, причуды.

– Причуды? – Глаза Сент-Винсента заблестели. – Как интересно. Продолжай.

– Например, она читала непонятные книги по средневековой философии. Она боится пчел. Когда она нервничает, начинает стучать ногой. – Он мог бы раскрыть и другие, более интимные, качества, такие, как удивительная белизна ее шеи и груди, как тяжесть ее волос в его руке, как сила и вместе с тем уязвимость ее характера, не говоря уже о теле, которое было создано для смертного греха.

Кэм не хотел думать об Амелии. Всякий раз, когда он вспоминал об этой женщине, его охватывало чувство, которого он не знал прежде, – острая боль, такая же ощутимая, как голод. Это чувство лишало его сна. И он не знал, как с этим справиться.

Если бы он мог овладеть ею, утолить этот голод, эту бесконечную боль… Но случись так, что он будет с ней хотя бы раз, он может привязаться к Амелии еще больше.

Кэм Роан заметил, как Сент-Винсент и Уэстклифф обменялись многозначительными взглядами, и сказал:

– Если вы полагаете, что мое решение уйти в табор как-то связано с моей реакцией на мисс Хатауэй… я и сам об этом думал. Но я не идиот. И у меня есть опыт общения с женщинами.

– Это-то мы знаем, – сухо подтвердил Сент-Винсент. – Но когда ты преследовал женщин – или, лучше сказать, когда они преследовали тебя, – ты знал, что все они взаимозаменяемы. Во всяком случае, ты так считал до сих пор. Но если тебя по-настоящему зацепила эта Хатауэй, не кажется ли тебе, что стоит получше ее изучить?

– Нет, что вы. Это приведет лишь к одному.

– К браку, – сказал виконт.

– Да. А это невозможно.

– Почему?

Уже того, что они обсуждали Амелию Хатауэй и тему брака с ней, было достаточно, чтобы смутить Кэма.

– Я не из тех, кто женится…

Сент-Винсент фыркнул.

– Как и всякий нормальный мужчина. Брак – это изобретение женщин.

– Но даже если бы я был склонен к браку, – продолжил Кэм, – я – цыган. Не лучший выбор для нее, мягко говоря.

Не было нужды объяснять. Приличные gadjis не выходят замуж за цыган. Он был полукровкой, но даже если Амелия сможет пренебречь предрассудками, дискриминация, которую не раз испытывал на себе Кэм, коснется их детей. Мало того, за брак с gadjo его осудили бы и сами цыгане. Gadje Gadjensa, Rom Romensa…

– Что, если ваше происхождение ей безразлично? – тихо спросил Уэстклифф.

– Не в этом дело. Важно, как к такому соседу отнесутся другие. – Кэм увидел, что Уэстклифф хочет ему возразить, и сказал: – Скажите мне, кто-то из вас хотел бы, чтобы ваша дочь вышла замуж за цыгана?

Оба промолчали, и Кэм невесело улыбнулся. Уэстклифф потушил сигару.

– Вы, очевидно, уже все решили, так что спорить дальше бесполезно.

Сен-Винсент последовал примеру Уэстклиффа и, пожав плечами, заявил:

– Полагаю, что сейчас я должен пожелать вам счастья в вашей новой жизни, хотя отсутствие в доме водопровода – вопрос счастья весьма спорный.

Кэма не обманула их показная уступчивость. Они были не из тех, кто легко уступает в споре. Поэтому Кэм прекрасно знал, что это не было их последним словом, еще не один раз они оба попытаются отговорить его.

– Я уезжаю на рассвете, – только и сказал он. Ничто не может изменить его решения.

Глава 13

Волшебный фонарь так захватил воображение Беатрикс, что она с трудом могла дождаться вечера, чтобы еще раз посмотреть все слайды. Некоторые были забавны: на них были изображены животные в человеческой одежде, они играли на фортепьяно, сидели за письменным столом или мешали суп в кастрюле.

Другие слайды были более сентиментальны: зимние сценки, играющие дети. Были даже изображения экзотических животных в джунглях. Например, тигр, полускрытый листвой, был особенно запоминающимся. Беатрикс двигала фонарь то дальше от стены, то ближе, чтобы тигр был виден как можно лучше.

Беатрикс пришло в голову написать рассказ, к которому Поппи должна была разрисовать соответствующие слайды. Они решили, что когда-нибудь устроят представление: Беатрикс будет читать свой текст, а Поппи управлять волшебным фонарем.