Магазин работает до наступления тьмы 2 (СИ) - Бобылёва Дарья

Пока он мечтал, Варвара Спиридоновна и Матильда сочиняли письмо господину Канегисеру. Сперва они долго спорили и переругивались, но потом, после предложения составить шифровку, чтобы выйти на связь с наставником по духовидению и узнать у него общее положение дел, глаза товарища второжительницы за стеклами пенсне азартно вспыхнули. Трудно было сказать, что стало главным: незримая помощь Женечки, настойчивые попытки Матильды нащупать слабину и установить психическую связь с чужой хозяйкой или все-таки врожденный авантюризм Варвары Спиридоновны и ее страстная тоска по революционному прошлому. Тикающая коробка из-под эйнемовских конфет, ожидание градоначальника на перроне с револьвером в сумочке — подлец не приехал, и Варвара Спиридоновна легкой походкой покинула вокзал, сжимая во вспотевшем кулаке букетик увядающих фиалок, — конспиративные квартиры и множество отправленных и полученных шифровок, в составлении которых она считала себя мастерицей, — все это было в прежней жизни товарища второжительницы, и по всему этому она невыразимо скучала, дрессируя свой отряд имени Девятого Термидора в захолустных Химках. От воспоминаний о годах, когда она, юная и убежденная в собственной правоте, чаяла царства будущего на земле, чтобы мрак развеялся и ни одна оплавленная харя не укрылась от света новейших прожекторов, Варвара Спиридоновна даже раскраснелась. Усомнившегося было в благоразумности этой затеи Андрюшу товарищ второжительница сперва пообещала выпороть, а потом, смягчившись, объяснила, что пишет она не Начальству, а исключительно своему давнему другу господину Канегисеру, который Андрюшу еще в кошке видел, и никаких инструкций не нарушает, а господин Канегисер, как человек, глубоко преданный делу духовидения, никому их не выдаст и в худшем случае шифровку оставит без внимания. Обрадовавшись, что порка отменяется, Андрюша утих и пошел дежурить в торговом зале, куда как раз заглянула стайка студенток.

Матильда подсказывала какие-то подробности, большую часть которых Славик не понимал, Варвара Спиридоновна кивала и записывала, а потом, сменив перо в ручке и обмакнув ее в «непроливайку», начала составлять письмо набело. «Глубокоуважаемый товарищ Канегисер! — выводила она размашистым почерком. — Спешу уведомить вас, что здоровье мое по-прежнему. Сны не беспокоят, благодарствую за прошлую вашу рекомендацию касаемо ландышевых капель, хоть лауданум и был мне более по нутру, однако нынче не достать во всех окрестных осколках. Монады также в добром здравии, только беспокоит меня Шмидт: больно чувствителен. Читал недавно „Красное и черное“ и, представьте, плакал, особливо над судьбой мадемуазель де ла Моль. Нет ли и для монад каких-нибудь капель? Из смешного: кокетствую на старости лет, купила себе шляпку с розовой лентой. В духе берлинских эдаких мод времен нашей молодости. Весна с Андрюшей перевоспитываются успешно и вам кланяются».

Шмидт отнес запечатанное письмо в почтовый ящик, и все принялись ждать. Насколько Славик помнил, бумажные письма обычно шли долго, иногда неделями, но, решив, что между перекрестками и конторами, быть может, налажена какая-нибудь портальная почта, он не стал задавать лишних вопросов.

— Нет, цветов не продаем, — терпеливо разъяснял за стенкой покупателю Андрюша. — Цветам без солнечного света никак нельзя. Могу предложить гербарий начала прошлого века, вы только представьте — пальчики, что его складывали, давно в могиле истлели, а там по-прежнему лепесток к лепестку: ландыши, ромашечки…

Тяжкий звон старого телефона, высоко поднявшего над собой трубку на изящных металлических ручках, заглушил голоса и шорохи из торгового зала. Варвара Спиридоновна поправила пенсне, откашлялась, вытерла зачем-то ладони о черную, тщательно выглаженную юбку:

— Слушаю вас. — И после паузы, радостно дрогнувшим голосом: — Господин Канегисер? Не чаяла, что удостоюсь… Вы, кажется, микрофон пальчиком зажали-с, не слышу. Дырочка там такая внизу… Да, господин Канегисер, всенепременно!

***

Славик, Матильда и Варвара Спиридоновна остановились перед серым зданием с большими зашторенными окнами и вывеской «Столовая». Судя по электронному табло над вывеской, в столовой был сентябрь и шесть часов вечера, хотя на улице царил вполне себе летний полдень. Под серебристыми тополями у входа «ведьминым кольцом» росли какие-то поганки, и Славик на всякий случай украдкой ущипнул себя за локоть — он помнил, что у Матильды пунктик на грибах.

Отряд имени Девятого Термидора остался на хозяйстве в лавочке — товарищ второжительница сказала, что ни при каких обстоятельствах не отпустит их в слой, где расположена московская контора. Весна отдала Матильде все свое оружие, и даже явно дорогой ее сердцу дамский пистолет, сообщив по секрету, что однажды она уложила из него троих крумов за раз — после этого ее, собственно, и изловило Начальство.

— Мальчонку хоть не губи, — сказала Варвара Спиридоновна и повернулась к Славику. — Точно оно тебе надо — с ней идти?

— Я ее не брошу, — покачал головой вспотевший от волнения Славик. — Сделка есть сделка…

И еще я к ней привык, подумал он. Она к Хозяину привыкла, я к ней, и у нас теперь, получается, такой межвидовой созависимый альянс тех, кто не желает возвращаться к своей унылой нормальной жизни. Надо будет потом и об этом обязательно в блоге рассказать — он хлопнул по карману, проверяя, на месте ли его давно разрядившаяся «килька».

Матильда покосилась на Славика с еле заметной улыбкой. Варвара Спиридоновна, решив, что у упрямой монады чересчур самодовольный вид, отвесила ей подзатыльник.

— Что, думаешь — не понимает ничего товарищ второжительница? Да товарищ второжительница сама век назад такой же была, и что я теперь, и где я теперь? Покойница подневольная в Химках с трудновоспитуемыми! Олухи. — Она вздохнула и взялась за шершавую ручку двери столовой. — Царя небесного олухи…

Внутри столовой и впрямь как будто был ранний осенний вечер: закатное солнце за полосатыми шторами казалось по-сентябрьски ясным и холодным, по полу развезли грязь и крошево ломких сухих листьев. За столиками сидели люди, дули на полные ложки, пили янтарный компот с курагой, тянулись за солонками. Кто-то, уже насытившись, развернул газету «Правда», и Славик попытался разглядеть на ней дату, но не смог. По интерьерам и одежде трапезничающих казалось, что столовая находится не просто в сентябре, а в каком-то давно прошедшем сентябре, когда Славик, должно быть, еще даже не пошел в первый класс — а может, и не родился.

Варвара Спиридоновна выбрала столик у стены, жестом показала встрепенувшейся разносчице, что к ним подходить пока не нужно, требовательно спросила:

— Готовы? — и, достав из сумки эмалированную кружку с алой клубничиной на боку и черной щербинкой у донышка, со стуком поставила ее на середину скатерти.

Гул голосов и звон посуды резко смолкли, и все замерло. Застыла разносчица, застыли ее коротенькие, склеенные тушью ресницы, застыл проходящий мимо седоватый мужчина, а в его руках застыла тарелка с круглобокой котлетой, утонувшей в дюнах картофельного пюре с золотистым масляным кратером. Неловко замер на одной ноге бегающий вокруг столов ребенок, и его растрепавшиеся кудряшки зависли в воздухе, окружив голову русым нимбом. Славику показалось, что сам воздух застыл, сгустился и превратился в прозрачный, сопротивляющийся каждому вдоху кисель.

— Идите, — Варвара Спиридоновна кивнула в сторону дверей. — Ну, с богом…

— …его вроде как обратно нынче признали, — эхом откликнулся Славик и поспешил за резко отодвинувшей стул Матильдой.

Товарищ второжительница сама говорила: долгие проводы — лишние слезы.

У дверей Славик проверил в кармане пластиковую коробочку, а Матильда еще раз на всякий случай взглянула на листок бумаги с маршрутом, который и так уже запомнила наизусть.

— Страшно?

Матильда кивнула. Судя по тому, что рассказывала об этом осколке Варвара Спиридоновна, за тяжелой деревянной дверью был сущий ад. Ад для монад, подумал Славик, невольно обрадовавшись паразитной рифме, словно она могла все как-то облегчить, заставить нависшую над ними осязаемую опасность прыснуть в кулачок и отойти посмеиваясь.