Что такое буддизм? Как жить по принципам Будды - Стивен Бэчелор

Вернувшись в Англию, я мог поступить в университет, получить степень по религиоведению и строить академическую карьеру. Действительно, многие из моих товарищей, которые также обучались у тибетских лам или учителей дзэн в Азии, выбрали эту стезю после снятия сана и возвращения на Запад. Но, по моим ощущениям, академический подход охлаждал мой интерес к буддизму. Чем больше я ценил кропотливую работу ученых по изучению и анализу буддийских текстов, тем меньше я мог заставить себя занять беспристрастную позицию, которая требуется для того, чтобы достичь научной «объективности». Мне казалось, что поступить так было равносильно предательству. Ньянавира говорил, что в его писаниях не было ничего, «что могло бы заинтересовать профессионального ученого, перед которым не встает вопрос личного существования; поскольку ученый обязан избегать или игнорировать частную точку зрения, чтобы установить объективную истину – обезличенный синтез доступных всем фактов».

Ньянавиру также привлекали идеи экзистенциализма и феноменологии, представленные в работах Кьеркегора, Гуссерля, Сартра и, в особенности, в Бытии и времени Мартина Хайдеггера. Он высоко ценил этих авторов за то, что они отказались от отстраненного, рационалистического подхода к философии и отдали приоритет вопросам, которые ставит конкретное личное существование. Он утверждал, что никто «никогда не поймет смысла учения Будды, если его никогда не ставили в тупик экзистенциальные вопросы бытия». Поэтому экзистенциалистские философы могут послужить мостом, который поможет современным читателям, не понимающим специфическую терминологию буддизма, понять, как беседы Готамы способны влиять на их собственную жизнь....

Поэтому экзистенциалистские философы могут послужить мостом, который поможет современным читателям, не понимающим специфическую терминологию буддизма, понять, как беседы Готамы способны влиять на их собственную жизнь

Я разделял настороженность Ньянавиры по отношению к благочестивым общепринятым догматам буддизма, которые он сравнивал с «массой мертвого материала». В то время как исследователь буддизма может пострадать от избытка объективной незаинтересованности, благочестивый буддист, как правило, страдает от избытка субъективной уверенности. Как я обнаружил в случае со своими тибетскими и дзэнскими учителями, ключевые представления, которые составляют их «символы веры», невозможно подстраивать или совмещать друг с другом. Если вы не готовы принять основные догматы школы, вас не примут в свою традицию. Читая Ньянавиру, я узнал, что ситуация не отличается и в буддизме Тхеравады, где монахи настаивают, что их традиция (основанная на трудах комментатора Буддхагхосы, жившего в V веке н. э.) является окончательным и совершенным изложением учения Будды.

В 1963 году Ньянавира написал: «Я совершенно не способен идентифицировать себя с какой-либо организацией или заинтересованной стороной (даже если это организация сопротивления или проигравшая сторона). Я прирожденный штрейкбрехер». Со мной та же проблема (если это вообще проблема). Чем больше я изучаю и практикую Дхамму, тем больше я отдаляюсь от буддизма как институциональной религии. И чем ближе я узнаю жизнь и учение Готамы, тем меньше я разделяю самодовольную уверенность последователей любых буддийских традиций.

...

Чем больше я изучаю и практикую Дхамму, тем больше я отдаляюсь от буддизма как институциональной религии. И чем ближе я узнаю жизнь и учение Готамы, тем меньше я разделяю самодовольную уверенность последователей любых буддийских традиций

Хотя я ничего не знал о Ньянавире, пока не прочел его книгу, я давно был знаком с трудами его друга Берти – то есть Ньянамоли Тхеры, – в особенности с его посмертно опубликованной работой Жизнь Будды, которую я читал, когда был монахом в Швейцарии. Проведя одиннадцать лет в монастыре «Остров Эрмитаж», Ньянамоли Тхера умер от сердечного приступа во время пешей прогулки 8 марта 1960 года. Ему было пятьдесят пять лет. Ньянамоли оставил после себя несколько ценных переводов классических палийских текстов на английский язык, большинство из которых продолжают переиздавать и сегодня.

Слабое здоровье также создавало проблемы и Ньянавире, все еще жившему в одиночестве в своей хижине в джунглях. Он страдал от бесконечных тропических болезней. Одной из самых тяжелых и стойких была амёбная дизентерия, паразитарная инфекция кишечника, которая лишала его возможности сидеть в медитации. Летом 1962 года его начали мучить эротические фантазии. Он считал, что это болезнь, сатириаз (в настоящее время известная как «гиперсексуальность»), не поддающееся контролю желание заниматься сексом. «Из-за этой напасти, – записал он 11 декабря того года, – я разрываюсь между двух огней. Если я уступаю чувственным образам, которые одолевают меня, моя мысль обращается к мирской жизни; если я сопротивляюсь им, моя мысль обращается к самоубийству. Жена или жизнь, можно так сказать». К ноябрю 1963 года он «оставил последнюю надежду на дальнейшее улучшение своего положения в этой жизни», но решил не снимать с себя монашеский сан. Вопрос был в том, сколько он еще сможет «выдерживать напряжение».

Хотя в буддизме самоубийство обычно признается этически равноценным убийству, для того, кто стал «вступившим в поток», оно допустимо в таких обстоятельствах, которые мешают дальнейшей практике. В палийском каноне описано множество случаев, когда Готама освобождает от ответственности за самоубийство продвинутых монахов, которых, как Ньянавиру, поражали неизлечимые болезни. Традиционно это объясняется тем, что «вступивший в поток» может быть уверен, что, прежде чем он навсегда выйдет из циклического существования, его ждут всего максимум семь рождений.

Критическое отношение Ньянавиры к ортодоксальным буддийским представлениям не заставило его усомниться в традиционном учении о перерождении, нечеловеческих областях существования и нравственном законе кармы. Хотя он отвергал мистику, все же он верил, что в медитации можно обрести такие «способности», как левитация, ясновидение и память о прошлых жизнях. Он удалил «мертвую материю» комментариев, но отказался поставить под сомнение авторитет самих наставлений Будды. «Я относился и отношусь к суттам так, что, если я найду в них что-либо, что противоречит моим собственным взглядам, то скажу: они правы, а я не прав.» Такой фундаментализм поразительным образом соседствует со страстностью скептика, которая пронизывает большинство его текстов. Кажется, ему не может прийти в голову, что сами сутты могут быть также наполнены мертвой материей, унаследованной из индийской аскетической традиции. Он, несомненно, признавал, что единственной целью учения Будды было освобождение от круга перерождений. Он испытывал отвращение к жизни. «Существует выход, – настаивал он, – существует способ положить конец существованию, только если хватит храбрости плюнуть на нашу дорогую человеческую природу».

Эти фундаменталистские и аскетические черты текстов Ньянавиры казались мне неприятными и отталкивающими. Но зато я понимал, как глубоко буддизм был связан с практикой отречения от мира, принятой в большинстве индийских религий. Даже буддизм Махаяны, представленный Далай-ламой и другими тибетскими и дзэнскими учителями, несмотря на все разговоры о сострадании и любви, все же своей конечной целью считает выход из круговорота перерождений и, таким образом, конец известной нам жизни. Единственное отличие состоит в том, что для бодхисаттвы – того, кто поклялся достичь пробуждения ради других – стремление закончить цикл новых рождений и смертей распространяется на всех живых существ, а не только на него самого. Буддизм Махаяны не предлагает более жизнеутверждающие идеи, чем «Хинаяна», доктрины которой, как утверждают махаянисты, они заменили. Размышляя о затруднительном положении Ньянавиры, я понял, как незначительно повлияли годы моих изучений буддийской мысли на мое ощущение подлинной ценности жизни. Нравилось это мне или нет, я был секулярным, постхристианским европейцем. В отличие от Ньянавиры, у меня не было никакого желания плевать на свою человеческую природу.

Возможно, Ньянавира обманывал сам себя. К самоубийству его могли подталкивать бессознательные страхи и желания, в которых он не отдавал себе отчета или с которыми он не мог справиться. В письме от 16 мая 1963 года он признался: «Не думайте, что я считаю самоубийство похвальным поступком, я готов первым признать, что в нем есть элемент слабости… но я, конечно, предпочитаю его многим другим возможностям. (Я лучше сто раз повторю, что автор Записок убил себя, будучи бхиккху (монахом), чем то, что он снял с себя свой сан; потому что бхиккху становились архантами, то есть освобожденными от перерождений, совершив самоубийство, но нет свидетельств, что кто-то стал архантом, перестав быть бхиккху)».