Нечаянные откровения - Борис Иванович Соколов

А впрочем, само по себе место, в котором мы поселились тогда как раз по рекомендации Кинтиныча, было чудесным: одинокий домишко хозяина с живописным садом помещался на террасе, нависавшей над дорогой, бегущей к Сухуми, а ещё ниже было море – в двух минутах ходьбы. Все мы были молоды и счастливы…

Саня…

Когда-то среди нас, тридцатилетних, это был пышущий здоровьем весельчак – не только никогда не унывающий, но в любых ситуациях просто фонтанирующий непринужденными, неожиданными, но всегда превосходными всплесками юмора, отчего неизменно вокруг него царила атмосфера веселья и раздавались спонтанные взрывы хохота. К этому все мы настолько привыкли, что просто срослись с этим феноменом, на который ничто не могло повлиять: например, на дружеских посиделках он никогда не пьянел – лишь шутки его становились ещё раскованнее, ещё искромётнее. Это были славные шестидесятые… В нашей научной группе Александр тогда заведовал математическим обеспечением исследований океана (занимался разработкой математических моделей, составлением программ для ЭВМ и прочее).

Квартира Мичурина – в старом доме на 2-й линии сразу за сквером Академии Художеств и в двух шагах от Главного здания Университета – служила частым, уютным и гостеприимным местом сборищ сотрудников кафедры во время всякого рода празднеств. С неимоверным количеством гостей всегда замечательно справлялась его жена Наташа. В самой большой комнате на превосходных антресолях, устроенных стараниями Александра, могли прекрасно переночевать вповалку припозднившиеся визитёры. И неизменно всегда в застолье царило поддерживаемое хозяином неистощимое веселье.

Жизнь шла, менялись наверху генсеки – а с последним сменилась и эпоха. Вся наука – в том числе океанология – была заброшена, на повестку дня пришёл вопрос просто-напросто выживания. Случилось так, что Университет я оставил ещё в 1985 году, всего этого не застал, но был в курсе состояния дел, продолжая, хоть и нечасто, общаться с бывшими коллегами.

В начале нулевых годов Александр страдал стенокардией и перенёс сложную операцию по шунтированию сосудов, после чего в средней части его груди остался длинный вертикальный шрам-рубец фиолетового оттенка – предмет его же весёлого зубоскальства. Прожил он с ним недолго, умер во сне.

Казик…

После многочисленных экспедиций и командировок, среди которых выпало ему нелёгкое трёхлетнее сидение в столице Гвинеи Конакри, где вместе с доцентом кафедры Клепиковым вёлся курс океанографии, он, вернувшись в родные пенаты, читал лекции по практической океанологии и, едва ли не каждый год, руководил летней студенческой практикой на Белом море. Помимо всего прочего, среди нас он был извесным книгочеем, собравшим внушительную библиотеку, в которой особое место занимали великолепные фолианты по искусству – европейской и отечественной живописи. Гурман, хорошо разбирающийся в делах по части выпивки и закусок, он был неизменным душой компании, прекрасно знающий, как лучшим образом устроить то или иное празднество.

Мы дружили семьями. Ещё до того как он, обрёл, наконец, двухкомнатную квартиру на Гражданке, мы, бывало, приезжали в Рощино, где был дом родителей его жены Ирины – зимой этот городок, заваленный снегами, был настоящей зимней сказкой.

После выхода на пенсию Валерий ещё семь лет продолжал работать в Университете. И в этом возрасте он был в форме, ничуть не выглядел погрузневшим – вот только сердце пошаливало и нитроглицерин стал для него привычным лекарством. Был под наблюдением врачей и в тот роковой год провёл пару недель в больнице на реабилитации, после чего почувствовал себя лучше и съездил в отпуск с Ириной на родину – в Краснодар.

И вот был обычный, похожий на других день (было лишь начало осени и Казарьяны ещё не переехали в город, оставаясь в Рощино). Утром, как это было не раз, Валерий направлялся на электричку (предстояла его лекция в Университете). Выйдя из дому, пересёк местный стадион, заторопился на автобус, бегом преодолевая небольшой подъём к остановке – и упал, как подкошенный. Остановилось сердце.

Не могу не думать о том, что на судьбы моих сверстников наложили свой недобрый отпечаток девяностые годы.

31.01

Забавная штука жизнь…

В молодости, рассматривая фотографию восьмидесятилетнего Льва Толстого, думалось: «Какой колоритный старец!». А когда внушительная цифра эта становится твоей, как-то не очень верится и – пусть даже ты и катаешься на велосипеде – не хочется сказать себе: ну вот и ты теперь тоже старец – к тому же ещё и не столь, ха-ха, колоритный…

А уж отмечать свои 80 лет – это всё равно что радоваться тому, что стал таким стариком и ты уже, можно сказать, на пороге. Ведь это противоестественно.

Отрадно, что в этой мысли я не одинок и попал в компанию человека весьма известного. Вот что сказал о своём восьмидесятилетии Николай Дроздов: «Я – хомо сапиенс, человек разумный – понимаю, что этот день ничем не отличается от предыдущего. Затем идёт постепенное старение, это никого радовать не может. Такие даты, как 16 лет или 25, можно отмечать (то есть, другими словами, приветствовать юность или взрослость как знаковое событие – Б. С.). А дальше-то что хорошего?»

Вот именно: что хорошего?

Правда, в этих наших умствованиях, игнорируется привычка людей близких к праздничному общению во время календарной даты. Но при всём понимании этого, с приближением её всё равно тянет, вроде провинившегося пса, куда-нибудь смыться от поздравлений…

Вспомнился ещё один мудрый человек, проживший долгую, насыщенную потрясающими событиями жизнь. Было дело, белоэмигрант Василий Шульгин в двадцатые годы пересёк тайно границу, посетил инкогнито Петроград и среди прочих занятий нашёл время заглянуть в Зимний дворец и ознакомиться с портретной галереей Музея революции. И в мемуарах оставил такую запись:

«Перед одним портретом я простоял довольно долго… Этот господин был мне скорее несимпатичен и во всяком случае очень далёк от меня. Между тем это был я собственной персоной.»

В то время Шульгин был ещё нестар, а на том портрете – ещё моложе. Но весьма похожие чувства испытываешь, когда стариком смотришь на свой «портрет»… в зеркале: и малосимпатичен, и далёк от себя самого.

4.02

Геройски погиб в Сирии наш лётчик-истребитель Роман Филиппов, мой земляк.

В современном мире гуляет этакий вирус бесчестья: тут же, как ни странно, в отечестве раздались досужие голоса, на разный лад поворачивающие, не дающие им покоя эти зачем да почему.

Поступок настоящего воина в очередной раз подтверждает: для русского человека понятие чести остаётся неизменным, несмотря на нешуточные испытания, пережитые в историческом времени, когда бывало всякое, когда совершались ещё и подлые деяния трусов и предателей. Мы видим: честь остаётся. Остаётся верность присяге, верность боевым соратникам. Как и верность