Нечаянные откровения - Борис Иванович Соколов

запретили все русские газеты, сняли или варварским способом уничтожили все вывески и надписи на русском языке, заменивши их безграмотным жаргоном галицийского происхождения. Под страхом смертной казни Вы запретили в русском городе Киеве, который считается колыбелью Руси, Вы запретили всякое проявление национальных стремлений, называя это государственной изменой. Подкованный сапог Коновальца, австрийского капитана, измывается над несчастным русским городом, должно быть, во исполнение программы президента Вильсона “о правах народов”.

А что сделали Вы с русскими офицерами, помощи которых Вы просили год тому назад и, кто знает, не просите ли сейчас?

Захватив в плен город, сданный Вам презренным Скоропадским, Вы по тайному списку, составленному Коновальцем, расстреливаете по ночам беззащитных людей. Вы заперли их в музей, заманив туда обманным образом, и обрушили на их головы стеклянный потолок, искалечивши сотни людей, доверившихся великодушию Петлюры. Вы арестовываете их по всем дорогам, когда они бегут из Киева, сделавшегося огромным застенком.»

Судя по тому, что творится на Украине сто лет спустя, Порошенко с присными отлично знают, чего хотят.

24.01

Живому человеку, знающему об отведенному природой сроке своего бытия на земле, иногда странно думать о простых предметах, которые его окружают, и уж тем более о тех, которые сотворены его руками.

Вот от умершего дорогого тебе существа остались какие-то вещицыбезделицы, а ты смотришь на них, вспоминая о том, как прикасались к ним руки любимого человека, – и думаешь с комком в горле: их хозяина больше нет и никогда не будет, а они, эти ничтожные вещицы – вот они, с ними ничего не сделалось и они остаются такими же, как были, когда он ими пользовался. Тяжело переживать эти минуты.

27.01

Юбилей Высоцкого отбросил память на полсотни лет назад, неизбежно вызвав щемящее чувство ушедшего времени.

Как – от души – хохотал я, услыхав впервые магнитофонную запись песенки никому не известного автора «В королевстве, где всё тихо и складно…»! Замечательная («сказка – ложь, да в ней намёк») – и сказка узнаваемая: стоило лишь вообразить карту нашей страны, как тут же становилось ясно, где всё это происходит: «как войдёшь – так наискосок».

И уже после, когда всем стало известно, чьё это творчество, происходили вещи удивительные. В зимнем Владивостоке проходя по главной улице, из какой-нибудь открытой форточки можно было услышать знакомое, с хрипотцой, пение, а в бухте Золотой Рог голос Высоцкого плыл над водой, транслируемый судовым динамиком.

Под Новый, семьдесят второй, год мы должны были уходить в Тихий океан на целых полгода. Провожала нас большая компания коллег из ТИНРО (Тихоокеанского института рыболовства и океанографии). Светлолицая, зеленоглазая океанологиня Таня, перебирая гитарные струны, задушевно выпевала:

Корабли постоят

и ложатся на курс…

О да! Написанная москвичом, выходцем с Большого Каретного, это была теперь и её песня, потому что профессия Тани была напрямую связана с теми, чей пароход, однажды отчалив от пирса и выйдя в открытое море, «ложится на курс»…

А сегодня Первый канал ТВ сотворил замечательную вещь, практически весь день посвятив Высоцкому – это не вызывает ничего, кроме добрых чувств.

Правда и тут не обошлось без ложки дёгтя, когда, например, этакие вот лепсы пытались кричать и хрипеть под Высоцкого – наблюдать такое, ей-богу, грустно… Как раз те, кто пел без хрипения, сумели бережно донести и содержание песен, всегда наполненных глубоким смыслом и непревзойдённой иронией, и превосходную технику словесного самовыражения.

На одной из передач прозвучало, что всем нам в современной жизни теперь нехватает Высоцкого. Это правда. Он был будто чуткий сейсмограф, улавливающий малейшее сотрясение почвы под ногами. Как губка, он впитывал в себя все тревоги мира – вот откуда мучительные терзания его духа. Его натура – это обнажённый нерв, отзывающийся на победы и поражения, беды и боли, нелепости и несообразности жизни. Был бы жив Володя, мимо него не прошло бы ни одно из несчастий, случившихся в стране после его гибели – и тут не обошлось бы без его убийственного сарказма. Уж он непременно напел бы кое-что и про Горбачёва с Ельцыным, и про бандеровский Киев, и про Крым, и даже, прости господи, про гнусные проделки пресловутой Ксюши…

Пётр Губер

Слева направо: Александр Мичурин, Валерий Казарьян

Что касается известного фильма Говорухина… Режиссёр оказался прав: появись гитара в руках главного персонажа фильма – и всё: Жеглов – такой, какого мы все узнали, – попросту исчез бы, испарился. И было бы что-то другое. По воле режиссёра – теперь уже в истории кино – остался страстный борец с послевоенным бандитизмом и, как ни странно, истинный романтик, преданный мечте о торжестве справедливости, о наступлении правильной жизни.

30.01

Вот и моё поколение уходит, оставляя щемящее чувство неизбежности. Не дойдя до круглой цифры 80 или немного перешагнув её, заканчивают свою земную жизнь многие из тех, что на виду – известные люди. Траурным оказалось начало этого года: ушли Державин, Ведерников… Печалясь об этих потерях, вспомнил я и о своих сверстниках – университетских коллегах-океанологах, вместе с которыми в конце шестидесятых и в начале семидесятых пройдены тысячи миль морских дорог.

Пётр Губер – опытный мореход, избороздивший Атлантику, почти мой ровесник и первый мой наставник в практической океанологии – светлая голова, славный наш всеобщий любимец Кинтиныч, под началом которого я работал в своём первом тихоокеанском рейсе – на международной съёмке течения Куросио. Для меня он был не просто коллега. Это была родственная душа, с которой мы сходились по многим житейским вопросам. Ушёл Пётр из жизни безвременно, не достигнув пятидесяти, в 1985-м. Смерть настигла его во время отдыха у моря – под Новым Афоном, в семье его старого друга. Там, на высоком черноморском берегу, он и похоронен.

Двое других моих коллег – Александр Мичурин и Валерий Казарьян – оба не дожили и до семидесяти, умерли в один год – 2005-й. Из нашей дружной троицы, выходит, остался я один.

В октябре 1969 года после полугодового тихоокеанского рейса компания из трёх семей – Александр с Наташей и шестилетним сыном Максимом, молодожёны Валерий и Ирина и я с Тамарой – отдыхали в Новом Афоне. Казалось бы, после долгого плавания трём мореходам море могло бы и надоесть (тем более что море Чёрное не выдерживало сравнения с океаном), но ему радовались наши жёны – и этого было достаточно.