Не буди ведьму - Татьяна Корсакова

– А девчонка?

– А девчонка, возможно, уже не будет такой беспомощной, как раньше. У девчонки появятся силы и возможности сопротивляться.

– Вы предлагаете мне…

– Свои силы, – сказал он просто.

– И я стану ведьмой?

– Если выживешь. Видишь, я честен с тобой. Эта ноша не всякому по силам. К этому нужно готовиться, а еще лучше родиться с этим. У тебя нет ни того ни другого.

– То есть мои шансы стремятся к нулю?

Рана в боку пульсировала, а мир перед глазами двоился. Два старика смотрели на нее внимательно и пытливо, во взглядах двух пар черных глаз не было жалости.

– В тебе есть сила. Не такая, как у меня, – обычная. Но я надеюсь, этого хватит.

– И что дальше? Заберу я ваш дар и вырублюсь. Я слышала, так бывает… – Комната шаталась, пальцы, цепляющиеся за стол, слабели. – А он… он придет и возьмет меня тепленькой.

– Если ты выживешь, справиться с тобой ему будет очень нелегко.

– Даже если я буду в отключке?

– Даже если ты будешь при смерти.

Огонек свечи задрожал, то припадая к самому фитилю, то устремляясь вверх.

– Ты истекаешь кровью… – продолжил Сказочник.

– Рана поверхностная…

– Как знать. И… ты уверена, что это последняя твоя рана? Что он не исполнит свое обещание и не порежет тебя на мелкие кусочки?

– Откуда вы знаете, что он говорил?

– Знаю. Время вышло. Что ты решила?

– Я должна принять решение прямо сейчас? – Она еще колебалась.

– Потом все это потеряет смысл.

Комната шаталась, со свитера на белые доски пола падали капли Арининой крови. Кап-как…

– И кем я стану, если выживу? Во что превращусь?

Вот она и задала самый главный вопрос.

– Это будет зависеть только от тебя. – Сказочник дернул плечом. – Я дарю тебе пустой сосуд. Твоя воля – наполнишь ты его родниковой водой или кровью.

– Значит, родниковой водой тоже можно?

– Теоретически.

– И когда придет время, я буду умирать вот так… так, как вы сейчас?

– Ты можешь умереть через пару минут в не меньших муках. Он уже близко.

Арина решилась. Страх ли смерти ее подтолкнул или робкая надежда на то, что силы можно направить не только во вред, но и во благо… А может, и вовсе неверие в происходящее.

– Что я должна сделать? Произнести какую-то клятву? Расписаться кровью?

– Роспись кровью – это не ко мне. – В голосе Сказочника послышались ирония и, кажется, облегчение. Именно – безмерное облегчение человека, заветное желание которого вот-вот исполнится.

– Спасибо, это ободряет.

Комната больше не раскачивалась, она кружилась вокруг Арины, и с каждым витком кружение это набирало скорость.

– Иди ко мне. – Теперь на поверхности девушку держал только голос старика, только он не позволял ей соскользнуть в эту все углубляющуюся воронку. – Быстро!

Идти не получалось, ноги больше не держали, а тело не слушалось. Значит, все-таки не поверхностная рана…

– Ну же!

Она поползла. Медленно, на четвереньках, как только что научившийся ползать ребенок. Хотелось спать, но голос, требовательный и беспощадный, не отпускал, тащил по грязному, давно не мытому полу, как на аркане. Какая же в нем силища, в этом почти мертвеце…

– Открой глаза, девочка! Слышишь? Открой глаза!

Ей не хочется. Смерть уже не кажется такой страшной.

– Сейчас же!

Не подчиниться этому окрику невозможно. Костлявые руки гладят Арину по голове, распутывая спутанные пряди. А на дне черных глаз – золотые искры. Пляшут, складываются в затейливые узоры. Наблюдать за этими узорами интересно.

– Тебе будет больно. – Голос Сказочника звучит ласково. – Очень больно. Но ты сильная девочка, ты должна справиться.

Она справится, у нее просто нет другого выхода.

– Я постараюсь тебе помочь. Не знаю, получится ли, но я попробую.

– Что мне делать? – На мгновение в мысли возвращается ясность, мир расцвечивается яркими красками.

– Вот это тебе. Просто подарок…

В руки, сложенные «лодочкой», как за милостыней, ложится что-то длинное, деревянное, отполированное сотней тысяч прикосновений. Веретено. Самое обыкновенное, однажды Арина видела такое в этнографическом музее. На одном конце – острый железный шип.

– У каждой особенной женщины должна быть особенная вещь. – Сказочник улыбается, точно вспоминает что-то приятное.

– Все? Я теперь ведьма?

– Еще нет.

Шип впивается в ладонь, раздирает кожу до крови.

– Дар передается по крови.

На раскрытой ладони – лужица из его и ее крови. Его – темная, старая. Ее – молодая, ярко-алая.

– Спасибо, девочка. – В черных глазах – покой и блаженство. – Спасибо и… прости.

И это все?! Вот так просто! Укололась девица веретеном и превратилась в ведьму? Что же изменилось? Мир не встал с ног на голову. Не грянул гром. Ни-че-го!

А все потому, что чудеса случаются только в сказках, тех самых, которые так любит рассказывать этот старик.

Вот и он, сидит в кресле, смотрит на свечу. Пламя свечи пляшет, пригибается, словно от сквозняка, не хочет умирать. Вспышка, треск, еще вспышка – и комната враз погружается в непроглядную темноту. С темнотой приходит осознание: все, Сказочник скоро уйдет… Он свободен. Мысль эта ясная и четкая, как солнечный день. Он уйдет, оставит ее одну, в темноте своего осиротевшего дома.

Боль ударила внезапно, без предупреждения, с колена под дых. Арина закричала, сжалась в комок. Это только сначала показалось, что боль нападает из темноты, как невидимый убийца. На самом деле она была не снаружи, а внутри, растекалась по жилам черной ведьмовской кровью, прожигая плоть насквозь, выкручивая суставы, переламывая позвоночник, переделывая, перелицовывая, превращая во что-то новое. Или убивая…

Он сказал – будет больно.

Он не соврал.

Он сказал – возможно, ты не выживешь.

И снова не соврал.

Она не выживет, потому что остаться в живых после такого невозможно. После такого смерть покажется подарком.

– Хватит! Я больше не могу!!!

В ее отчаянный, утративший все человеческое крик вплелся жалобный песий вой, то ли поддерживая, то ли провожая к последней границе.

Она ползла к этой границе, обламывая ногти, впиваясь окровавленными пальцами в невидимую опору, по дороге без конца и края, проваливаясь в бездонные ямы, разбиваясь на мелкие осколки, восставая из пепла, как птица феникс, для новых, еще более изощренных пыток. Она больше была не собой, потеряла на этой страшной дороге свое имя, свою память, свое «я».