Соблазненная роза - Патриция Филлипс

— Леди Бланш.

Розамунда ни о чем больше не спрашивала, уверенная, что он не придумал этого имени, и окончательно убедившись, что ее худшие опасения подтвердились. Когда она упомянула Эндерли, лицо его было таким беззащитным… А потом знакомое выражение холодного гнева появилось на этом пригожем липе. Розамунда почти сожалела о том, что решилась-таки спросить. Похоже, больше он ничего ей не скажет… Вот он уже развернулся и уходит…

— Мне остаться здесь, у тебя? — спросила Розамунда.

— Как тебе угодно. Тут много света. Я могу, если хочешь, приказать камеристкам принести тебе сюда полотна и шелка для вышивания.

Она кивнула, сразу почувствовав себя очень маленькой и очень одинокой.

— Ты скажешь им, что без их советов мне не обойтись?

— Конечно. Пусть только посмеют намекнуть, что ты чего-то не знаешь, они мне за это ответят. Они обязаны быть приветливыми и предельно услужливыми. Мой управляющий, Тургуд, поднимется сюда. Тебе не мешало бы с ним поладить, ибо в мое отсутствие он будет твоей правой рукой. А теперь я действительно должен идти. Да хранит тебя Господь.

Генри ушел, бегом помчавшись вниз. Прижавшись к холодной каменной стене, она смотрела, как он идет по огромной зале. Ни разочка не оглянулся, сердечко Розамунды привычно заныло. Неужто воинские заботы настолько его захватили, что ему нет больше дела до ее любви? А может, ночная поездка в Эндерли навсегда отвратила его от нее?

Она с грустью стала обдумывать, как ей быть дальше. Снова укрывшись ото всех а его теплой просторной комнате, она заново повторила то, что ей надобно будет узнать. Разобраться в тонкостях ведения хозяйства. Это одно. Научиться хорошо держаться в седле, это второе… и еще нужно полюбить его псов. Как знать, может, одолев эти науки, она сумеет проторить дорожку к его сердцу? Конечно, ей приятно было покорить его тело, но Розамунда жаждала не только плотских, но и сердечных уз.

Вскоре белошвейка — ее звали Кон — принесла Розамунде чудесное белое полотно и целую корзину великолепного шелка для вышивания. Эта совсем молоденькая девушка, огненно-рыжая и с веснушчатым личиком, была настоящей мастерицей. Они вдвоем придумали замечательный узор: из птиц и цветов.

Было решено, что вышивка украсит затем сундучок у ее постели, а Кон сказала, что потом можно будет вышить и вторую накидку — для сундучка лорда. Среди цветного шелка поблескивали мотки золотых и серебряных ниток — Розамунда восхищенно пропускала их меж пальцев: никогда еще в ее рабочей шкатулке не было таких сокровищ. Только на церковном алтаре она видела покрывала с золотым и серебряным шитьем. Когда она научится вышивать половчее, обязательно вышьет покров для часовня…

Они устроились в светлой оконной нише, наслаждаясь декабрьским скудным солнцем. Оказывается, вышивать вдвоем очень увлекательное занятие. Кон была взята в замок из деревни, которая, судя по ее рассказам, очень походила на родную деревеньку новоиспеченной леди Рэвенскрэг. Розамунда с удовольствием слушала ее незатейливые истории, стараясь не выдать себя излишним знанием сельского обихода.

Ближе к сумеркам примчался Пип и сообщил, что лорд скоро тронется в путь, и, если госпоже угодно с ним проститься, надо поспешать. Розамунда похолодела при мысли о том, что Генри на каждом шагу будет поджидать опасность, законов-то, похоже, здесь не чтут. Конечно, у него вооруженная охрана и он человек бывалый… все равно она очень за него волновалась. Одно утешение: пока его не будет, она сумеет многому научиться. То-то он поразится тому, как славно она управляется с хозяйством и как смело садится на коня. Эта мысль немного ее ободрила.

Ее верный паж протянул ей меховую накидку, пробормотав, что на крепостной стене холодно. Розамунда поблагодарила его и уютно укуталась в роскошный мех. В ответ мальчуган покраснел до корней соломенных своих волос. Розамунда торопливо бросилась к крутой, продуваемой всеми ветрами лестнице, ведущей к зубчатым громадам. У нее в замке есть уже двое друзей; белошвейка Кон и этот мальчик. И вроде бы она здесь стала уже не совсем чужой.

Леденящий ветер обдал Розамунду, едва она оказалась на открытом воздухе. Проходившие мимо часовые почтительно коснулись рукой своих лбов, приветствуя ее. Во дворике замка царил страшный переполох: замковые охранники выстраивали в ряд дорожные повозки, чтобы они могли проехать по подъемному мосту. Яркие знамена реяли на ветру — с гербами де Джиров и Рэвенскрэгов. Значит, ее отец тоже едет? Однако в толпе отъезжающих сэра Йемен не было.

Она сразу признала черного жеребца, принадлежащего Генри. Сердце Розамунды больно встрепенулось — она увидела его… блестящие латы сверкнули, когда он обернулся к стоявшему у стремени молоденькому оруженосцу, протягивавшему ему шлем. Словно бы почувствовав ее взгляд, он обернулся, шаря глазами по стенам, пока не заметил ее.

И тогда, привстав в стременах, Генри стал махать всем рукой, а потом поднес руку почти к губам и послал воздушный поцелуй ей, Розамунде. Не помня себя, она крикнула ему «до свидания!», но ветер отнес ее крик в сторону. Помахав последний раз, он натянул шлем и развернул коня к воротам.

С развевающимися знаменами вооруженный отряд и караван повозок двинулись по деревянному мосту через ров. Генри выехал вперед и снова обернулся, глядя на стены, и снова помахал, хотя едва ли мог видеть, что Розамунда все еще смотрит ему вслед, размахивая над своей головой своей косынкой. Она еще долго стояла, пока повозки и люди не стали совсем крошечными, точно муравьи, и не достигли Хэмлбтонской гряды.

Едва Генри исчез из вида, страшная пустота заполонила душу Розамунды. Она вдруг остро осознала, что осталась одна-одинешенька в этом, говоря по чести, совершенно чужом замке.

— Да полно уж, ты с лихвой выполнила долг безутешной жены, — услышала Розамунда знакомый надменный голос и, невольно вздрогнув, обернулась. За спиной ее стоял сэр Исмей, зябко кутаясь в меховой плащ.

— А разве вы не уехали? — удивилась леди Рэвенскрэг.

— Нет, я отправляюсь на юг, поднимать к бою своих вассалов.

— Я еще увижу вас?

— А как же, — На лице его отразилось изумление. — Вероятнее всего, когда родишь мне первого внучка, а то и раньше.

Неприязнь, которую она испытывала по отношению к этому дворянину, оказавшемуся к тому же и ее отцом, внезапно усилилась.

— Вы что же, теперь стали мне доверять? — спросила она, когда они спускались со стены.

— О чем это ты? Почему же я должен тебе не доверять?

— Я могу раскрыть всем ваш обман.

— Нет, ты не станешь этого делать. Ты ведь не дурочка. К тому же теперь слишком поздно. Даже слепцу ясно, что Гарри Рэвенскрэг не просто лишил тебя девственности. Ты так и пылаешь, когда он рядом.