Алые небеса Сеула - Лина Ро

В какой-то момент чувствую, что теряю равновесие: некто хватает меня за плечи, силясь оттащить к дивану. Краем глаза замечаю нашивку на рукаве – охранник. Люк уже без сознания. Хотя нет, постойте, что-то кряхтит… Значит, я еще не закончил.

– Отвали! – Пытаюсь скинуть чужие руки, ломясь обратно.

– Господин, прекратите! Сейчас полиция приедет!

– Я убью ублюдка! Клянусь! – Скалюсь, выхаркивая слова вместе со слюной, и вдруг слышу жалобное: «Соджин, не нужно, пожалуйста», – на английском, а следом несколько слов на русском, смысл которых не понимаю.

В лицо будто выплескивают ведро ледяной воды. Маша! Как же я забыл?

Выпрямляюсь, ищу Соколову средь мелькающих огней светомузыки, но охранник давит на меня своим весом.

– Да отпусти… Девушка где? – Отталкиваю мужчину, полностью разворачиваясь.

Смотрю на подпирающую стену русскую. Бледная как смерть и держится за локоть, судя по фартуку, официантки.

Наши взгляды встречаются. Ноги моментально подкашиваются. Невольно опираюсь на охранника. По спине пробегает электрический разряд, неприятный. Сводит гортань. Я кашляю.

– Извините, – в запарке говорю на английском и направляюсь к Соколовой, про Люка мигом забываю. Маша, вот что действительно важно! – Ты как?

Мария молчит, заторможенно хлопает длинными ресницами, чуть заметно кивает. И что это значит? Нормально? Все плохо? Боже, я сойду с ума!

– Вы его знать? – с жутким акцентом обращается к Соколовой сотрудница заведения.

– Я ее парень, – отрезаю на корейском, чтобы девушка перестала пытать Мэри ненужными вопросами.

– А-а-а, – понимающе тянет официантка и с усилием отцепляет от локтя вцепившиеся пальцы русской, как бы передавая мне шефство.

– Идем. – Взяв девушку за руку, тащу к двери, но вместо того, чтобы поскорее убраться из чертового кабинета, Маша падает мне на грудь, обнимая столь крепко, что разом вышибает из легких весь воздух.

На секунду теряюсь. Боюсь сделать что-то не так.

– Я здесь, с тобой, ты в безопасности, – шепчу в темную макушку, осторожно провожу ладонью по затылку. – Давай побыстрее уйдем отсюда.

– Стойте! А как же полиция? – раздается возмущенный мужской голос.

– Что? – Выстреливаю в охранника гневным взглядом.

– Вы забили человека до смерти…

– До смерти? – Криво усмехаюсь. – Неужто? Посмотрите внимательнее, он дышит.

– Но…

– Ладно, – раздраженно выдыхаю, стараясь не кричать. Нервы на пределе, а очередной всплеск агрессии – последнее, что нужно Маше. – Хотите, чтобы мы дождались полиции? С удовольствием. Я подробно расскажу о том, как ваше заведение заботится о безопасности клиентов, что сотрудников нет на месте, а камеры, вероятно, неисправны. Думаю, к пятнице бар закроют, а вы все дружно окажетесь за решеткой вместе с пьяным ублюдком!

В помещении повисает тишина. Чувствую, Маша слегка проседает.

Смотрю на нее и тихо шепчу на английском:

– Потерпи чуть-чуть, мы уже уходим.

– Хорошо, господин, – подает голос охранник, разумеется, на корейском. – Мы сами разберемся.

– Вот и славно, – снисходительно хмыкаю и наконец вывожу Марию из проклятой дыры.

На улице накрапывает дождь. Как обычно – все разом. Зонта нет, поэтому, не задумываясь, направляюсь к припаркованному такси и усаживаю Соколову на заднее сиденье.

Девушка похожа на тряпичную куклу, слишком неустойчивая, плетется рядом со мной тенью, послушно наклоняется под легким давлением ладони, сжимается комочком внутри салона, не говорит ни слова.

Огибаю авто, забираюсь внутрь. Водитель смотрит через зеркало заднего вида с немым вопросом. А я не знаю, что делать. Голова пустая.

Бросаю оценивающий взгляд на Машу, ее трясет, как при ознобе. Бережно касаюсь нахмуренного лба. Температуры нет, значит, просто шок.

Думаю. Думаю. Думаю. Идей нет. Может, позвонить этому, как бишь его, Джиму? Надо бы спросить номер.

Снова гляжу на Соколову, мысленно подбирая слова, но внезапно случается самое страшное – по девичьим щекам начинают бежать слезы… что окончательно выбивает меня из колеи. Не понимаю, как себя вести. Какая реакция будет уместна? Обнять? А что, если усугублю? Сказать: «Все хорошо…» Но ведь ни фига – ничего не хорошо! Девушка пережила насилие, и пусть я подоспел вовремя, шрам на психике есть, с ним уже ничего не поделаешь!

Черт!

Водитель принимается недвусмысленно ерзать, постукивая пальцами по рулевому колесу. Нужно действовать, но у меня каша в голове и в сердце – из опасений, сомнений и рвущих душу на части сожалений.

Сколько ехать до отеля Соколовой? Полчаса, час?.. Пробки поутихли, зато дождик, похоже, превращается в ливень. Долго. Еще и Джим… Вдруг Маша не хочет, чтобы он знал о случившемся? Как поступить… Как?..

В итоге не нахожу ничего лучше, чем назвать адрес квартиры, ключи от которой вручил секретарь Чон. Жилой комплекс в пятнадцати минутах, можно и пешком добраться. Напою девушку горячим кофе, позволю привести себя в порядок.

Отойдет и решит, куда ехать дальше, а я уж подсоблю.

Машина трогается.

Жмусь к двери, опасаясь навредить близостью (может, у девушки теперь острая непереносимость мужчин), но неожиданно чувствую холодные пальцы на тыльной стороне ладони.

Замираю, упирая взгляд в подголовник переднего пассажирского кресла. Мария дотронулась до меня… Коснулась! Случайно? Сейчас отшатнется?.. Стоит ли в ответ взять за руку или лучше не двигаться?.. Посмотреть на Машу? Или… Нет, Соджин, сиди смирно, будто ничего не случилось!

И когда пальцы уже начинает сводить судорогой от напряжения, Мария стискивает мою ладонь крепче, давая понять, что нуждается в поддержке.

С облегчением выдыхаю. Переворачиваю руку, укрывая замерзшие пальчики русской теплотой своих. «Никто не посмеет тебя обидеть. Я не позволю», – хочется шепнуть, но молчу.

Надеюсь, Маша чувствует мои стремления без слов.

За окном проносится вечерний Сеул. Дождь, усиливающийся с каждой минутой, размазывает неоновые огни по стеклу, превращая улицы и спешащих домой прохожих в причудливые кляксы гуаши на темном холсте. Рука Марии по-прежнему покоится в моей ладони. Она больше не обжигает холодом и не терзает сердце треморной дрожью – девушка согрелась и, кажется, немного успокоилась. Смотреть на нее боюсь. Во-первых, не хочу быть навязчивым. Во-вторых, женские слезы единственное, что напрочь лишает меня уверенности.

В тот день. Нет. Вечер. За пару часов до автокатастрофы родителей я видел, как омма плакала, и был столь смущен, что не нашел в себе сил спросить о причинах, не смог подойти, обнять, оказать поддержку. Вдруг, поступи я иначе, она бы осталась дома? Да и аппа передумал бы ехать в такой поздний час?

Могло ли все сложиться иначе, будь я расторопен и смел? Сумел бы предотвратить трагедию, сломавшую жизни четырех людей, двое из которых покинули наш мир навсегда?.. Вопрос не дает мне покоя на протяжении последних пятнадцати лет, и сегодня, глядя на плачущую Машу, я будто снова очутился в коридоре