Хроники Равалона - Юрий Пашковский

Они находились на настоящем плато серого ничто, которое непреодолимой преградой тянулось во Внешний Мир, куда не ведут эфирные дороги богов. Серое ничто хрустело, словно праздничная обертка, в которую заворачивают подарки Светлые из Эльфляндии. Ветер становился все сильнее, и вот уже Глюкцифен, не сдерживаясь, заорал:

— Волна! Это волна!

Ты услышал убога. Волна? А, та пульсация Аномалии, о которой упоминалось недавно. Опасная волна Меона, уничтожавшая и сводившая с ума Разрушителей. Но почему ты спокоен? Почему тебе плевать на воющего Глюкцифена, повалившегося на колени и обхватившего голову руками? Может, потому, что видишь: ученик и ученица Джетуша спокойно стоят перед стеной Меона, и ветер, ветер из ничего и из ниоткуда, обтекает их, воздушные элементали кружатся рядом, но не преодолевают невидимую границу. А в Меоне, поддаваясь фрактальному клинку Уолта, медленно появляется трещина. Разлом, тянущийся от основания стены серого ничто к ее верхушке. Той, что в Космосе.

Ветер стих — ты не успел даже моргнуть. Как пришел из ниоткуда, так и ушел в никуда. Вокруг только серое ничто, лишь где-то на горизонте позади слабо отсвечивает декарином. Наверное, те самые Заслоны и Барьеры, поставленные убогами против Аномалии.

Однажды в Ордене тебя и еще десяток твоих товарищей наставник спросил: «Чего больше всего на свете боятся Бессмертные?» «Потерять Бессмертие», — ответили вы. Наставник рассмеялся и отправил вас ловить Уграйского Дикобраза без подручных средств. Ответ был неправильным.

Глюкцифен, выпученными глазами следя за Магистрами, издал звук, напоминающий нечто среднее между хрюканьем и кудахтаньем.

Сейчас ты знал ответ. Сейчас, видя, как серое ничто расступается проходом перед боевыми магами Школы Магии, перед мальчишкой и девчонкой, годящимися тебе в правнуки, ты понял, какой ответ правильный.

Больше всего на свете Бессмертные боятся, что смертные станут равными им.

Ты пожалел, что не можешь ответить наставнику, давно ушедшему в посмертие, но ты знал — он бы рассмеялся и кивнул, одобряя ответ.

Эйтэ коа ретарэ Сейле туно карето Фейро теу ритаа Нуи коа куо ло.

Истинная бессмертная душа умершего аони-ши уходит в Свет, душа же, сотворенная его рождением в Равалоне, уходит в Белую Пустыню и остается там до тех пор, пока Предначальный Свет не озарит мир, и душа истинная сольется с душой равалонской.

На Заморских Островах хранятся знания о Предназначении Детей Света, скрываемые и от Бессмертных, и от Конклава, и от противостоящих Конклаву магических орденов. Истинные Высокорожденные знают, зачем они приходят в мир и куда уйдут после смерти. Истинные Высокорожденные никогда не сомневаются в своих поступках. Осененные Светом, они преследуют Великую Цель, полученную от Сияния, и вся их жизнь подчинена Предназначению. Те, у кого есть Великая Цель, не могут сомневаться. Те, у кого есть Великая Цель, уходят в Свет и посмертие со спокойной душой, зная, что послужили установлению в мире Великого Блага.

Как, например, служили они, вступив в Равалон, поселившись на Заморских Островах и истребив всех, кто населял их до прихода Детей Света. Как, например, служили они, безжалостно уничтожая златотелых сильфиуров, естественных соперников за контроль морей между Ундорианом и Заморскими Островами. Как, например, служили они, высадившись на землях Древнего Архэ и обрушившись на полисы Морского Союза, убивая каждого Искаженного, не жалея даже детей, неся Свет и Сияние в «области Тьмы». Как, например, служили они, позорно бежав с континента, когда объединившиеся народы, одаренные Вестниками «поганых идолищ», нанесли ответный удар, и хваленая боевая магия Света не выдержала, сметенная отозвавшимися на просьбы смертных Магами-Драконами, тогда еще не помышлявшими о власти над Равалоном.

Ты всегда сомневался, Светлый эльф Лизар Фоор, чьи родители бежали с Заморских Островов, откупившись тобой за протекцию Ордена, оберегающего их от Наказующих. Ты всегда сомневался, словно в твоих жилах не тек Свет, одаряющий, как утверждали Знающие Истину, Великой Целью.

— Убейте Элементов и убога.

Ты сразу развернулся на звук чужого голоса, едва он начал звучать. Меч из лунного серебра и железный меч, оборвавшие жизнь не одной нечисти, а однажды даже прикончившие Вестника, послушно скользнули в ладони.

Алая трехгранная пирамида раскинулась вокруг, алая пирамида, внутри которой оказались ты, Фа, Глюкцифен — и трое смертных, двое из которых запомнились еще по долине Соратников. Да и третью легко можно узнать, Джетуш довольно точно описал ее.

Фиолетововолосая Гула. Чубастый Супербий. Рыжий, чьего имени они не знали.

— Убейте Элементов и убога, — повторил Супербий. — Я возвращаюсь к хозяину. Он должен узнать, что в Великой Жертве больше нет необходимости.

— Я могу съесть всех?! — Гула переводила взгляд с магов на Бессмертного, и сумасшествия в ее глазах хватило бы на всех богов безумия Равалона. С лихвой.

— Можете не сдерживаться, — кивнул Супербий.

— Пусть Гула занимается отребьем, — бросил рыжий, поворачиваясь в сторону стены Меона, расколотой ударом Уолта напополам. — У меня остались кой-какие счеты к тому Магистру.

— Делайте что хотите, но избавьтесь от Элементов и убога. И не забудь, Луксурий, тот Магистр убил Иру.

— Меня ему не победить.

— Можно, я уже съем их?! Ну пожалуйста, Супербий! Я хочу кушать! Они выглядят вкусными! Вкусными-превкусными!

— Да, Гула. Можешь съесть их.

Гула захлопала в ладоши, открыла рот и высунула язык. Ты ничего не успел сделать. И Фа, раскрыв веера, не успела.

Глюкцифен заорал. Он много кричал, но в этот раз крик его был особенно страшен. Ты слышал не раз, как выла в лабораториях Ордена нечисть, подвергаемая исследованию и мутационным изменениям. Тебе доводилось присутствовать при испытании смертельных эликсиров на последователях Черного Ордена, когда кожа сходила клочьями, кое-где вместе с мясом, кости размягчались и оплывали, органы превращались в жижу, и до самого последнего момента Черный ведьмак находился в сознании, удерживаемый в жизни тем же эликсиром, что убивал его, — о, как кричал Черный!

Но даже те вопли не сравнить с криком Глюкцифена. Тебе хотелось заткнуть уши, хотелось закричать в ответ, хотелось оглохнуть, лишь бы не слышать воплей убога, только что лишившегося правой ноги.

Джетуш все описал верно: шевельнулись зрачки в глазах, она приоткрыла рот, высунула язык — и спустя мгновение убог упал, с ужасом глядя на чистый срез под правой коленкой. А спустя еще мгновение козлоголовый уже вовсю орал, а из разреза тугой струей выплескивалось серебро. И ужаса в голосе убога было больше, чем боли. Ты понимал почему. Нога не возвращалась. Онтологический Эфир не регенерировал ногу козлоголовому. Мало того что Онтологический Эфир позволил убогу лишиться конечности — Онтос ее не восстанавливал!