Не будите Гаурдака - Светлана Багдерина

— Благодарю, о премудрый из наимудрейших, — поклонился Селим.

— А теперь мы обращаем наш взор на премудрого Маарифа ибн Садыка, — нашел взглядом за спинами компаньонов старого мага Ахмет Гийядин. — Чего желаешь ты, почтенный старец? Почестей? Домов? Наложниц? Денег? Всё, что мы найдем в нашем распоряжении, будет твоим!

— Почтенный старец желает прожить оставшиеся ему дни в мире и покое, — едва заметно склонил голову последний Великий. — И если великолепный калиф отыщет в городе какую-нибудь халупу, хозяева которой не будут слишком строги к коротающему свой истекший век старикану…

Ахмет задумчиво сложил губы трубочкой, поморгал, наклонил голову в одну сторону, в другую…

— Кажется, мы знаем одну такую халупу. И хозяина ее, кстати, не будет дома некоторое время. Так что, о премудрый чародей, наш дворец в полном твоем распоряжении в известных пределах. Ты — наш гость, пока Хозяин заоблачного Кэмеля не вспомнит про тебя. Но мы очень надеемся застать тебя, когда вернемся: даже одна беседа с мудрецом дает вдумчивому человеку больше, чем сто лет, проведенные в компании глупца.

— Ваше величество мне льстит.

— Нашему величеству нет резона льстить, когда оно может говорить, что думает, — выспренно продекларировал Гийядин, вскинул гордо голову и обвел победным взором гостей:

— А теперь мы повелеваем: всем отдыхать и готовиться к вечернему торжеству! С Абу — фейерверк! С Селима Поэта — ода новобрачным на свадьбу! Ну, и еще одна мне — просто так. Вылетаем завтра!

На этот раз споров по поводу программы пребывания не возникло.

Нежная ночная прохлада, томная, как парное молоко, еще заливала лениво и сонно сладко почивающий Шатт-аль-Шейх, когда с площади Ста фонтанов калифского дворца поднялся Масдай и устремился бесшумной тенью на восток.

Семь пассажиров его сидели посредине плотной группкой, обложенные мешками и корзинами с припасами словно осажденный город — войсками противника. Длинный посох Агафона возвышался над ними будто мачта над плотом. Меланхоличные звуки настраиваемого нового удда тягучей паутиной предутренних грез разносились над мелькающими внизу темными улицами.

Ощетинившаяся топорами фигура обернулась в последний раз и помахала могучей рукой застывшей на дворцовой стене юной паре и двум сулейманам постарше.

— До свиданья! Удачи вам! И успеха!.. — выкрикнул Абуджалиль, хоть и знал, что на таком расстоянии до быстро удаляющегося ковра долететь мог бы разве что трубный глас загулявшего слона.

— До свиданья! Возвращайтесь! Прилетайте в гости!.. — поддержала его Яфья и, приподнявшись на цыпочки, послала вслед улетающим путникам воздушный поцелуй.

— Ты кому это? — чуть ревниво нахмурился молодожен.

— Всем, — повернула к нему озаренное далекой нездешней улыбкой лицо супруга. — Абу!.. Ты посмотри! Скоро восход! Все эти месяцы в гареме я так мечтала встретить восход здесь, на стене, чтобы увидеть весь город! Это должно быть такое чудо!..

Селим и ибн Садык, словно прочитав мысли друг друга, пробормотали нечто вроде «а не пора ли нам пора» и, старательно делая вид, что они — невидимки, наперегонки поспешили к лестнице, ведущей во двор.

— Я постою с тобой, — робко взял супругу за руку Абу.

— Спасибо.

— Пожалуйста… — волшебник чуть пожал тонкие теплые пальцы Яфьи. — Тебе не холодно?

— Нет, что ты, ничуть… — рассеянно откликнулась та. — Смотри, над крышами небо уже совсем светлое, будто день там, в пустыне, уже давно наступил…

— Да, красиво, — с готовностью, но невпопад отозвался Абуджалиль. — А ты знаешь… ты обратила внимание… наверное, да… говорят, что девушки такие вещи замечают… почему-то…

— Да?

— Д-да. Ну, я имею в виду… что мы поженились… уже… даже… а я ни разу не сказал, что люблю тебя… Нет, мне, конечно, кажется, что это было и так понятно… но… всё-таки… по-моему… наверное, ты думаешь… что чего-то не хватает, да?..

— Да, — тихо опустила глаза Яфья. — Но ты теперь — мой господин, и если ты считаешь, что это и так должно быть понятно неразумной жене…

— Нет, не говори так! Ты не неразумная — ты очень умная, наблюдательная, добрая, нежная… и… и… и я тебе стих сочинил… давно… еще там, в караван-сарае, в ту ночь, когда мы сбежали из дворца…

— Так значит, когда Агафон-ага сказал что-то про стихотворение…

— Да, я тогда очень на него обозлился… потому что он угадал… почти.

— Почти?

— Да, почти, потому что это было совсем не такое стихотворение… Может, оно, конечно, не слишком красивое, как получилось бы у Селима-аги, но… зато я придумал его сам.

— Ты… мне его прочитаешь?

— Да… если тебе интересно…

— Очень!

Волшебник порозовел, опустил очи долу, набрал полную грудь воздуха и дрожащим от волнения и переполняющих его чувств проговорил:

Как у горной газели твой пленительный стан,В твоём взоре смешались огонь и туман,И сто тысяч озёр собираются в каплюЧтобы взглядом единым зажёгся вулкан!

Дочитав последнюю строку, начинающий поэт смущенно прикусил губу и искоса, из-под опущенных ресниц, неуверенно глянул на притихшую девушку.

— Тебе… понравилось?

— Я… люблю тебя, Абуджалиль…

— И я люблю тебя!..

Руки их переплелись, губы соприкоснулись…

И тут взошло солнце.

Часть седьмая

KOPOЛЬ АТЛАНОВ

— …А я тебе говорю, Вань, наплюй ты на этого Дуба! Объяснять ему еще что-то будешь! В охапку его — и к Адалету! — сердито выговаривала Серафима.

Повторение в семь утра в десятый раз одной и той же мысли, хоть и в разных вариациях, долготерпению лукоморской царевны не способствовало.

— Нечего было ему выпендриваться: позволил бы людям со своим демоном парой слов перемолвиться, и все бы в порядке было! — убежденно внушала она супругу то, что уже поняли и с чем согласились не по разу все остальные пассажиры Масдая. — Подумаешь, коммерческая тайна! Про которую полкоролевства знало!..

Но у Иванушки, как ей было прекрасно известно, не было ни единого шанса попасть в категорию «все остальные» хоть когда-либо. То, что было элементарно и понятно для этих остальных, для ее мужа представляло непреодолимый барьер. И непреодолимый не в последнюю очередь потому, что преодолевать его он не мог и не хотел: скорее их ковер-самолет пожелал бы научиться плавать, чем Иван — обманывать, хитрить и изворачиваться[82].

Вот и сейчас он оторвался от созерцания однообразного пейзажа предгорий, упрямо помотал головой в ответ на царевнины слова и насупился, в который раз вспоминая историю, произошедшую с ним и Агафоном прошлой осенью.