Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

сместила их много больше, чем ты можешь осознать. Мы тонем в кошмарах о гневе Нежданного Сына. Ужасающие картины мести Дважды Жившего Пророка заставляют молодых просыпаться, крича от ужаса. Видения о Разрушителе! О да, ты манипулировала событиями, но твое мелочное мщение забросило нас в очень опасное место. «Слепой, он видит путь, и Волк приходит вслед!». Пророчество о Нежданном Сыне было исполнено, нам на беду. Но это произошло, и мы рассматривали новейшие видения, чтобы отыскать наш путь. Но ты, ты сумела «волка пробудить от сна и всколыхнуть дракона в нем — узри их ярость». Ты вынудила нас ступить на темный путь, с твоими тщеславием и злобой, с твоей эгоистичной потребностью в мести!

Двалия была сильнее, чем выглядела. Я уже знала это с того времени, как мы подрались. Но теперь она просто оторвала меня от земли и понесла вперед, лягающуюся и пытающуюся сопротивляться. Затем она швырнула мною в Капру.

Я ударилась о край помоста перед женщиной в голубом и рухнула на жесткий пол, обхватив руками ушибленные ребра. В моих легких не осталось воздуха. Я не могла пискнуть, не говоря уж о крике.

— Ты, глупая старуха! — Двалия не выкрикнула эти слова, но произнесла их мрачным холодным голосом. Двое мужчин с копьями схватили её за руки и оттащили назад, но даже когда они это сделали, она продолжала говорить так же хладнокровно, как будто они её не трогали: — Ты отказалась прочесть, о чем рассказали мои исследования снов. Ты не прислушалась ко мне в первый раз, когда я предупреждала об этом существе, которое вы приняли. Я сказала тебе, что он освободит драконов. Ты сказала, что не сможет. Я умоляла тебя позволить мне уйти с Илистор, чтобы я могла защищать её. Вы все отказали. Вы сказали, что Кебала Робреда будет достаточно. Но его было недостаточно, и потому она умерла. Она умерла ужасной смертью, в холоде, одинокая и искалеченная, а драконы, которых ты так боишься, были выпущены в этот мир.

Двалия не пыталась сопротивляться. Стражники держали её за руки, но выглядели так, будто чувствовали себя глупо. Винделиар раскачивался взад-вперед там же, где опустился на колени, тяжело и шумно дыша через нос. Я лежала там, где упала, пытаясь вздохнуть и наблюдая за ней.

— Любимый мертв, — продолжала она. — Я это знаю, я это чувствую. Я убила его самым худшим способом, какой он мог бы вообразить, и я похитила оружие, которое он со своим Изменяющим подготавливали, чтобы использовать против нас. Я привела вам Нежданного Сына из пророчеств, но все, что вы можете сделать, это сидеть там и не позволять мне раскрыть вам глаза! Я ожидала от Капры игнорирования моих соображений — она всегда меня ненавидела. А Феллоуди может думать лишь о блуде. А Коултри опасается, что если он начнет говорить правду, вы все переключитесь на него и станете обличать в самозванстве, каким он и был всегда. Но Симфи? Я думала о тебе лучше. Я думала, что ты мудрее. Я всегда считала, что однажды ты свергнешь трех других и станешь править Клеррессом, как ему и должно управляться. Но нет. Вы держите нити всех времен в своих руках и все же позволяете чужакам разобраться в тайнах нашей жизни! Я доставила вам то, в чем вы нуждаетесь, чтобы вы могли исправить ваши глупости в отношении Любимого, но нет, вы сидите там, как жабы на камнях, и ничего не делаете.

— Как ты смеешь нападать на меня? Как ты смеешь говорить с кем-то из нас таким тоном? Гвардеец! Десять плетей, — приказала Капра голосом, холодным, как лед, одному из охранников, который держал Двалию.

Мужчина оставил Двалию в руках своего напарника и схватил её за запястья. Она не сопротивлялась. Первый гвардеец низко поклонился Четырем и быстро вышел из комнаты.

— Двадцать, — возразил Коултри. — Это были изысканные лошади. Теперь они утрачены.

В его голосе не было ни сожаления, ни сочувствия. Так он мог бы он попросить напиться воды.

— Двадцать! — Капра была возмущена. — Как ты можешь делать вид, что твоя обида больше моей? Как ты смеешь!

— Тогда десять. Десять! Но это были прекрасные лошади, — Коултри погрузился в хандру, суетливо перебирая зеленый шелковый носовой платок, который вытащил из рукава. — Незаменимые, — пробормотал он, ещё раз взглянув на Капру.

— Так неаккуратно. Так… низко. Десять. Прямо сейчас. Давайте покончим с этим, — Феллоуди утомленно закрыл глаза, как если бы ему было слишком затруднительно даже смотреть.

Красивая женщина, Симфи, заговорила последней:

— Двалия, ты зашла слишком далеко. Слишком часто я позволяла тебе не стесняться в выражениях, но твои оскорбления вышли за грань допустимого. Я не могу защищать тебя. Пять плетей, — предложила она. В её голосе слышалось сожаление, но не так уж много.

Капра яростно посмотрела на неё.

— Пять? ПЯТЬ? Ты тоже меня оскорбляешь! Ты оскорбляешь Коултри, который утратил целое поколение лошадей. Она не говорит, что убила Любимого, только то, что считает, будто он мертв! Она ослушалась и бросила нам вызов и…

— Тогда десять, — поправилась Симфи. — Пусть будет десять, и пусть это закончится. Слишком уж долог был день.

Капра покачала головой.

— Мы закончим и уйдем. Но сегодня вечером я хочу видеть вас всех в моей башне.

Послышались шаги стражника, он шёл, четко чеканя каблуками об пол, мелодично позвякивая цепью в такт своим шагам. Я с трудом медленно села, спиной к помосту, чувствуя головокружение и боль. Я тупо смотрела на то, как охранник приподнял небольшую панель в гладком белом полу и привязал цепь к кольцу под ней.

Голос Двалии звучал все ещё спокойно и размеренно:

— Нет. Это несправедливо. Это неправильно. Нет.

Стражник, волочивший её вперед, не обращал внимания на её слова, равно как и на то, что её ногти впились ему в предплечье в попытке освободиться. Она упиралась ногами в гладкий пол, однако он тащил её без видимых усилий. Когда он поравнялся с напарником, тот схватил её за волосы и защелкнул вокруг шеи две металлические полосы. Она сопротивлялась, пока он накладывал этот ошейник поверх воротника. Оба стражника разом шагнули назад, и вот она, Двалия, которая так долго терроризировала меня, посажена на цепь, как собака, привязана к кольцу в полу тяжелой металлической цепью, закрепленной на ошейнике.

Это была короткая цепь. Она не могла выпрямиться. Какое-то мгновение она стояла, согнувшись, свирепо глядя на Четырех. Затем сгорбилась, скрестив руки на груди и прикрывая ими лицо так плотно, как только могла.

Я слышала, как