Завистливое смирение - Харитон Байконурович Мамбурин

распыленный в воздухе алкоголь перегаром было бы знатным преуменьшением! Шиноби была пьяна не просто до изумления, а до такой стадии, которую я, профессиональный саратовский электрик, ни разу в жизни не видел! И оно при этом двигалось! И жило!

— Друзь…, - решительно пробубнила Самара, — …я!

— Да, радость моя, это мы, — тепло улыбнувшись, я сделал шаг навстречу кентаврице. Она, удивляя нас еще больше, поколебавшись, сделала шаг назад.

— Не… ик!.. ты! — в меня обвиняюще ткнули пальцем, — Это ты…ик!.. виноватый! Это из-за тебя…

— Что из-за Мача? — пробубнило у меня с макушки голосом любопытствующей гномки.

— Ф-фсё! — сев на лошадиный зад, Самара разревелась, — Фсё из-за него!

Конечно, её тут же бросились утешать. Не я. На меня косили пугливым взглядом и, упираясь передними копытами в утоптанный грунт, ехали на заду назад. Пришлось смириться и предоставить все опытным матильдиным рукам.

Но они не справились. Самара несколько раз пыталась пожаловаться, что-то рассказать, может быть, даже предупредить, но не смогла. Ресурс кончился. Зато её старания не остались незамеченными.

— Мач, мы не можем её отпустить! — горячо сказала Матильда, заставляя кентаврицу сильно заволноваться из последних сил. Видя это, жрица тут же поправилась, — Я имела в виду бросить на жаре!

С этим было сложно не согласиться. Пришлось мне брать Самару на плечи, несмотря на её очевидную панику, а затем тащить в близлежащие кусты, что панику вызвало еще большую, но быстро прекратившуюся опять же по отсутствию ресурса. Там, в кустах, я разбил свой «таинственный лагерь», в котором было прохладно, замечательно и великолепно, тёк ручеек и стояли комфортабельные шалаши, в один из которых мы и поместили тут же осоловевшую шиноби.

— Мач, мы не можем её бросить! — отважно заявила Тами, вползая в соседний шалаш, — Иди один, а мы с Матильдой присмотрим за Самарой! Смотри, как плоха наша девочка!

На мой взгляд девочке было не просто хорошо, а ваще зашибись, но спорить с дорвавшимися до тенька девчонками, которых тоже вело из стороны в сторону, совершенно не хотелось. Ну а почему бы их не оставить, раз даже Самара пытается свалить от того, что в Поллюзе? Уставшие и измотанные, девчонки никакой пользы не принесут, а здесь, в лагере, о их судьбе можно не беспокоиться…

— Бегите, глупцы! — сонно пробормотала мне в спину кентаврица, нервно дрыгая задними копытами.

В Поллюзе было тихо. Удивительно тихо. Даже со скидкой на ранний вечер и солнце, буквально прожаривающее разномастные улицы и дома, раньше тут обязательно бы ползали какие-нибудь потенциальные пьяные самоубийцы, чьих сил было бы недостаточно для эвакуации с улиц. Сейчас — нет. Я шел, настораживаясь всё больше и больше, пока навстречу не попался куакарабилли.

Двухметровый фиолетовокожий минотавр с хоботом, одетый в броню стражника, выглядел вполне бодро и хорошо, правда, чем-то напоминая поведением Самару. То есть он, аккуратно придерживаясь лапищей за стеночку, неторопливо брёл от того места, где у Поллюзы главная площадь и место свершения Турниров. Одолеваем абориген был слегка растерянным выражением почти всей морды лица, кроме глаз. Последние дергались в разномастном нервном тике и бегали зрачками по сторонам.

Я насторожился и слегка оробел, но решил, что отступать — это неправильно. Тем более, что видно, куда нужно идти.

А вскоре даже услышал шум радостных, пьяных и перевозбужденных разумных в большом количестве. Он волнами поднимался и утихал, прямо как на футбольном матче. Последние я не особо любил, отхватив от разгоряченного болельщика по юной и слегка прыщавой морде еще будучи мелким и утащенным на такую движуху батей, но сейчас долг, страх и любопытство толкали меня проверить, что за фигня творится.

«Наверное, я об этом пожалею», — подумал я, выйдя на площадь и начиная стремительно жалеть еще до того момента, как конец мысли додумался. Это придало ей изысканную обреченную горечь.

Главная площадь Поллюзы представляла из себя глубоко утопленный в земле амфитеатр, окруженный многочисленными рядами трибун. В данный момент большинство из них были забиты нездорово веселыми гостями музыкальной столицы, которые то начинали шуметь, вопя нечто непотребное, то затихали, внимательно слушая тех, кто в данный момент находился на круглом пятачке в центре внимания. Люди, эльфы, гномы, минотавры, кентавры, гоблины, полурослики, полугиганты и прочая гадость бурно выражали свои чувства. В основном эти чувства мной были интерпретированы как буйное и не предвещающее ничего хорошего веселье. Прожив большую часть жизни в Саратове, я познал все пятьдесят тысяч оттенков злорадства… и слышал их в голосах смеющихся. Прямо сейчас. Все пятьдесят тысяч.

Обуреваемый самыми дурными предчувствиями, я дошёл до одного из входов в амфитеатр площади, взглянул на происходящее… и замер. Глаз дёрнулся. Сильно, мощно, как поклёвка голодного карпа на пару килограммов. Как будто спутал ноль и фазу… или тещу с женой.

…как будто стою на ступенях банка, подписав ипотечные бумаги на трёшку в Санкт-Петербурге, хотя мне это было и не надо. Там же зарплаты электрикам немногим выше…

Дёрг. Дёрг-дёрг.

— А теперь жених может поцеловать невесту! — громогласно заявили с центра, что тут же было поддержано бурей оваций, таких, каких, наверное, за всю историю Поллюзы не был удостоен ни один артист на этой сцене.

Дёрг.

Губы новобрачных слились в ярком горячем поцелуе, трибуны сошли с ума от аплодисментов и хохота, а я стоял, прислонившись плечом к неподвижно застывшему куакарабилли и слегка отключившись от реальности. Стражник не возражал. Ему было не до этого.

Бытует в народе уверенное мнение, что зеленого змия нельзя победить. С ним можно только бороться. Бросить ему вызов, когда захочешь и как захочешь. Он всегда готов к схватке. Он всегда её жаждет. Эта древняя забава молодых и старых, умных и глупых, волевых и расстроенных, она никогда и никому не надоедает, несмотря на то что победить — нельзя. Однако, из любого правила есть исключения. Иногда, изредка, если ты уверен в себе, крепок духом, силен телом, невозмутим рассудком, а выпил при этом ну очень много: змий может отступить. Из уважения, из страха, пусть даже временно, но он отступит. Твой язык при этом не будет заплетаться, ноги будут шагать уверенно, а разум выдавать разное-всякое, лишенный, правда, по случаю временной победы каких бы то ни было тормозов. Эта временная победа,