Медсестра. Мои мужчины – первобытность! - Наташа Фаолини

Он замолкает, и его пальцы, большие и сильные, неожиданно осторожно берут прядь моих волос, выбившуюся из общей спутанной массы, и сжимают между подушечек.

Он медленно пропускает прядку между пальцами, разглядывая, словно диковинку. Я замираю, боясь пошевелиться под этим его новым, задумчивым взглядом.

— Кажется… ошибся, — тихо произносит он, и его янтарные глаза снова встречаются с моими. Теперь в них нет скуки — только тот самый хищный огонек, который я видела раньше, но теперь он горит ярче, с каким-то новым, почти мальчишеским азартом. — Потому что белые волосы… это красиво. Очень.

Он произносит это с таким удивленным удовлетворением, словно только что сделал важное открытие. И от этого его тона у меня по спине бегут мурашки.

Валр снова усмехается, и на этот раз в его усмешке нет и тени сомнения — только торжество и предвкушение.

— К тому же теперь у меня будет своя собственная беловолосая самка, даже без состязания… но… за тебя я бы дрался.

Я смотрю в его горящие янтарные глаза, и меня охватывает странное ощущение…

И тут я замечаю кое-что тревожное.

На его предплечье, чуть ниже локтя, видна рана. Не просто царапина от лесных веток, а рваный, глубокий порез, края которого воспалены, а кожа вокруг покраснела и припухла.

И даже в тусклом свете шалаша я замечаю едва заметные желтоватые следы у самого края раны. Гной. Рана глубокая и уже начала гноиться.

Я тут же осознаю — эта рана опасна. В этом диком мире, без антибиотиков и нормальной медицинской помощи, такая рана — это почти верный путь к заражению крови и мучительной смерти, каким бы физически сильным и гордым Валр ни был.

Я знаю, что не должна показывать ему, что способна хорошо лечить, уж точно получше, чем какие-нибудь местные шаманы, потому что уже нажила себе неприятностей из-за этого, но не могу игнорировать рану, когда она уже так очевидно загноилась.

— Твоя рука, — голос мой звучит неожиданно ровно и даже требовательно.

Я делаю шаг к нему, забыв на мгновение, кто он и где мы.

Валр удивленно смотрит на меня, его янтарные глаза чуть сужаются. Он, видимо, ожидал чего угодно — слез, истерики, мольбы, радости, что теперь я принадлежу такому сильному вождю, который будет заботиться обо мне до конца наших дней — но не этого спокойного, делового тона.

— Что — рука? — рычит он, но в его голосе уже нет прежней уверенности.

— Рана, — я киваю на его предплечье. — Она очень плохая. Нужно немедленно обработать, иначе будет беда. Большая беда. Для тебя.

Он смотрит на свою руку, словно видит ее впервые, потом снова на меня. В его взгляде — смесь недоверия, удивления и… чего-то еще.

Я не жду его ответа, сразу решаю помочь Валру обработать рану.

— Вода. Чистая. И чистая тряпица или шкура, — командую я, оглядывая шалаш. — И огонь нужно развести. У тебя есть острый топорик? Его нужно будет прокалить.

Валр молчит несколько секунд, его взгляд буравит меня насквозь. Затем он, к моему удивлению, кивает и указывает на кожаный мех с водой в углу и на небольшой костерок, тлеющий посреди шалаша.

Я лишь благодарна судьбе, что не упала в этот огонь, после полета со скалы.

— Топорик… там, — он кивает на свой пояс, где действительно висит грубо сделанный топорик.

Работать с таким инструментом будет сложно, но это лучше, чем совсем ничего.

— Садись, — говорю я, указывая на спальный настил из мягких шкур. Он повинуется, садится, протягивая мне раненую руку.

Я осторожно промываю рану теплой водой, удаляя грязь и уже начавший собираться гной.

Мышцы на руке Валра напрягаются, как канаты, но он терпит, не отдергивая руки, только его дыхание становится тяжелее…

Я вижу, как глубоко лезвие вошло в плоть — видимо, в одной из стычек или на охоте. Удивительно, как он вообще мог так свободно двигаться с такой раной, к тому же еще и выдержал, когда я упала на него и ничем не выказал боли.

Я стараюсь работать аккуратно, но решительно. Промыв рану, я понимаю, что у меня нет ничего для дезинфекции, кроме огня и кипятка. И ничего для зашивания.

Приходится обойтись тугой повязкой. Я нахожу еще один относительно чистый кусок мягкой кожи и начинаю перевязывать его рану, стараясь стянуть края как можно плотнее.

Все это время я чувствую на себе очень пристальный взгляд Валра. Он не сводит с меня глаз, и в его янтарных зрачках плещется какое-то новое, незнакомое мне выражение.

Когда я заканчиваю с повязкой и поднимаю голову, он тянется ко мне здоровой рукой. Я невольно вздрагиваю, ожидая чего угодно, но его пальцы нежно убирают прядку моих волос, упавшую мне на лоб, за ухо.

Прикосновение легкое, почти невесомое, но от него по коже снова пробегает дрожь, на этот раз теплая, волнующая.

Поднимаю голову, и мы встречаемся взглядами.

Тишина в шалаше становится такой густой, что ее, кажется, можно потрогать. И в этом безмолвии, в этом долгом, пристальном взгляде тонет все — страх, боль, прошлое, будущее.

Есть только этот момент.

Этот дикарь. И я.

Глава 42

В янтарных глазах Валра больше нет ни озорства, ни хищного торжества, там плещется что-то иное — глубокое, серьезное, почти… растерянное. Будто он, привыкший брать силой, впервые столкнулся с чем-то, что ему отдали добровольно, и не знает, что с этим делать.

У меня и у самой голова кружится от этого его взгляда.

Его рука так и остается у моего лица, пальцы легко касаются моей щеки, я чувствую их грубую, мозолистую кожу, но прикосновение его наполнено такой осторожной нежностью, что у меня снова перехватывает дыхание…

Он словно боится спугнуть меня, словно я — редкая птица, случайно залетевшая в его дикое логово.

Я не отстраняюсь. Не могу. Весь страх, вся паника последних часов отступают на задний план, вытесненные этим странным, волнующим ощущением.

В этот момент он не огромный дикарь, а раненый мужчина, который смотрит на меня с таким выражением, с каким на меня не смотрел никто и никогда.

Он медленно, очень медленно наклоняется ко мне. Я вижу, как напрягаются мышцы на его шее, как в глубине его зрачков вспыхивают и гаснут золотистые искорки. Я не закрываю глаза, потому что полностью растерянна.

Мои губы приоткрываются, встречая его. Моя рука, лежавшая до этого на его перевязанном предплечье, скользит выше, ложится на его могучее плечо, пальцы сжимают твердость