Милая Венера - Касандра Брук

Наконец мы запрыгали по взлетной полосе, выскобленной в скалах среди колючего кустарника. Так полоса эта — как будто мало было до завтрака стажера за штурвалом! — оканчивалась у края обрыва, отмеченного переносным знаком «СТОП!» из тех, что предупреждают на шоссе о работах впереди. Признаюсь, никто другой явно не тревожился. Самолетик был набит австралийскими иммигрантами, приехавшими в отпуск.

Бронзовые мужчины в футболках и широкополых шляпах высыпали на асфальт здороваться с льющими слезы бабуленьками в черных крестьянских платьях. Затем все заговорили по-гречески и погрузились в такси, чтобы помчаться к родным домам, волоча за собой шлейфы пыли. Министр заказал для меня прокатную машину (возможно, единственную на острове), я бросила чемодан на заднее сиденье и помчалась вперед без карты на юг, зная, что на небольшом островке сбиться с дороги довольно трудно, если не проплыть часть пути. Меня переполняло восхитительное ощущение удачного побега — в этом волшебство островов, чьи чары внушают тебе чувство, будто ты порвала с миром и обрела себя (чистейшей воды иллюзия, сдается мне). Я поворачивала налево или направо, как вздумается, наслаждаясь тем, что не имею ни малейшего представления, где нахожусь.

Миниатюрные дороги петляли между деревушками, среди паутины каменных стенок, разделяющих забытые поля. В одну деревушку я въехала позади почтового фургончика и смотрела, как почтальон раздает авиапочту. Усатые мужчины устраивались поудобнее на пороге, чтобы почитать о жизни в предместьях Мельбурна или в Уогга-Уогге.

Одна старушка поправила очки и принялась читать вслух с большим выражением.

И опять я подумала о силе писем — их писем, наших писем и о том, как ничто не передает наши тихие мысли столь ясно, как эти неловкие, неуклюжие слова. Видишь, как далеко я уношусь, сидя здесь, глядя, как солнце кладет мазки на море, а моя бутылка с вином опустела на три четверти. Я в полном одиночестве, одиночество таит свои особые радости. Я ищу общения с мелочами вокруг меня, которые обычно я просто не замечаю; вот так я глубоко привязалась к белому селезню: он шествует вперевалку по дороге мимо моей террасы и рассматривает хлеб, который я ему бросаю, как оскорбление, требующее громких протестов.

Он предпочитает сточную канаву, а потом уютно устраивается под тамариндом. Было бы замечательно, сиди ты здесь со мной, но твой телефонный звонок все мне объяснил. «Церковь против Речного Подворья» безусловно отодвигает в тень государственные дела… кстати, не странно ли, как женитьба Папандреу на его любовнице превратила бурлеск в банальность? Прежде все говорили:

«Молодец старик, еще стреляет птичек». А теперь они говорят: «И что она делает с этим старым пердуном?»

Завтра снова возьмусь за «Увы-с». Я как раз добралась до Москвы и моего бурного-пребурного романа с боссом КГБ — Пирс был убежден, что это обернется еще одним «делом Профьюмо».

Единственный раз, когда он пригрозил, что разведется со мной. Не спорю, с моей стороны это было верхом неразумности, но он, правда, был великолепен и — как Жан-Клод — казалось, помещал любовную связь на особую планету, куда материальный мир добраться не мог. Я так и не узнала, исчез он по моей вине или нет; но он единственный, кого я готова была оплакивать. Я все еще думаю о нем и гадаю, где он может находиться. Иногда мне снится, что он вновь возникает на моем пути в качестве советского посла В какой-нибудь Богом забытой столице, к которой его и Пирса приговорили за мое поведение. Ах, какая эпитафия!

Пирс, я замечаю, проявляет подозрительный интерес к твоему благополучию. С тех самых пор, как он узнал про наше пари. Я вижу, как он вглядывается в меня, пока я читаю твои письма. Молчание всегда было его оружием, и под этими отступающими к затылку волосами что-то зреет. Мысль о том, что ты отбарабанишь всех мужчин на твоей улице, крайне его заводит, и раз-другой он осведомляется: «Так какой теперь счет?» Он всегда воображал, будто ты стервоза, и хитрый дипломат в нем, наверное, уже прикидывает, как ему суметь войти в десятку и избежать моего грозного воздаяния. И еще меня интригует, что именно он находит сообщить Гарри, которому постоянно пишет. Сомневаюсь, что они обсуждают погоду.

Итак, встретимся мы только через два месяца. На двух неделях Уимблдона. Не стану слишком неосторожно расспрашивать о том, как осуществляется твой боевой план, поскольку знаю, ты мне сама расскажешь. Как-никак это одно из наших условий. Однако эти два месяца должны явиться тяжким испытанием для твоей изобретательности, особенно поскольку Арольд все еще проживает в своем доме. Во всех других отношениях ты явно процветаешь — роль подрывного элемента тебе очень на пользу. А быть без Гарри тебе еще полезнее. Так стоять! Извини, это же твой боевой клич.

Никаких признаков Афродиты на ее островке.

По-моему, она его покинула. Только компания немок, сбросивших оковы бюстгальтеров. Когда они на пляже играют в мяч, я просто понять не могу, каким образом они умудряются его распознавать.

Завтра я взвешу осторожное погружение в соленые воды, если позволят медузы и похмелье.

С неизменной любовью.

Рут.

Отель «Фальстаф»

Стратфорд-на-Эйвоне

Уорикшир

30 апреля

Рут, миленькая!

Твое письмо с острова Афродиты пришло в то утро, когда я направилась наносить Шекспира на карту.

А теперь моя очередь сообщить скверную новость. С пари — все. Даже не знаю, смеяться мне или плакать. И риф, о который я разбилась, не смесь козьего сыра с грязными носками, которыми отдает дыхание Арольда, но то, с чем я еще никогда не сталкивалась, — мужская верность. Иными словами один из пресловутых четырех мужчин на сотню, предположительно хранящих незыблемую верность женам, жив, здоров и проживает в Речном Подворье, — чтоб его черт побрал!

Я тебе расскажу. Мое столкновение с герметически закупоренным браком произошло по горячим следам вычеркивания № 6 из списка, Кортеней. Можно сказать, он был уложен на обе лопатки, но только это наводит на мысль о сексуальной гимнастике, а вот чего не было, того не было. Раз, два — и готово? Боже мой, неужели нет слов или выражения без второго дна для описания случившегося? Ну хорошо, мы «„того“, как говорит молодежь, перед кофе во время совещания по координации нашей кампании против преподобного Упования. Как хороший и нравственный человек Кортеней — а он такой — исходил из принципа, что Господь, если „того“ побыстрее, ничего, может, и не заметит. Из него бы вышел преуспевающий политик: он ведь вполне овладел типичным политическим трюком: говори громко и быстро — избиратели и не осознают, что на них кладут. Неудивительно, что его жена ищет утешения в длинных романах. Он даже брюк не снял.