Милая Венера - Касандра Брук

Писать, живя в твоей квартире, будет блаженством. Мне не терпится выбраться из моего подземного бункера в Болтон-Грув — и, Господи, дневной свет! Цивилизация! Огромнейшее спасибо, мой старый друг. И кстати, подыскать другое убежище на две недели Уимблдона, пока Рут будет в Лондоне, никакой проблемы не составит. Я не вхожу в число ее любимцев и на время исчезнуть наименьшее, что я могу сделать.

А теперь о твоей третьей бомбе. Что тебя толкнуло предложить пари? И тем более пари, от которого, как ты знаешь, я отказаться не могу.

Если тебе необходимо письменное обязательство, то вот оно. «Я, нижеподписавшийся Гарри С.

Блейкмор, временно проживавший в Дрездене и в разных восточных точках, даю согласие в этот день, 21 апреля, получить членство в Мэрилбоунском Крикетном Клубе, начиная с июня нынешнего года на условии, что я воссоединюсь с моей законной женой Джейнис не позднее конца указанного месяца. Подписано: Г. С. Блейкмор. И скреплено подписью П. Конвея, первого секретаря посольства Ее Британского Величества в Афинах».

Достаточно? Понятия не имею, как это осуществить, а также понятия не имею, откуда у тебя власть устраивать знакомых в клуб, когда ожидающие приема успевают ослепнуть и впасть в маразм, прежде чем до них дойдет очередь. Пожалуй, впрочем, мне лучше не знать, чью супругу ты трахаешь или чьего супруга шантажируешь. В воображении я уже нежусь в ложе стадиона, а также в аристократическом галстуке и в окружении багроволицых старцев, живо обсуждающих достижения крикетистов былых времен. Рядом со мной стоит открытая пикниковая корзинка от «Фортнума энд Мейсона» с лососиной, паштетом в крутонах и бутылкой охлажденного «шабли», а внизу передо мной Дэвид Гауэр изящно превращает в фарш прославленных вест-индских отбивающих. Я — образчик абсолютно счастливого человека.

Итак, пари принято.

А теперь к менее серьезному. Рут, бесспорно, кажется, вновь оправдывает свою репутацию. Но должен сказать, виноват явно ты. Если ты приказываешь своей обожаемой жене держать рот закрытым на каком-то помпезном дипломатическом приеме, то почему ты удивляешься, что она закрыла и глаза, а люди с закрытыми глазами нередко подвержены храпу. Кроме того, не сомневаюсь, что это был наиболее уместный отклик на словесную Жвачку, наверняка извергавшуюся греческим министром культуры, пусть даже указанная дама и не разделяет эту точку зрения. Ей следовало бы ограничиться пением «Только не в воскресенье».

В любом случае греческое правительство уже стоит одной ногой в могиле, а другой на банановой корке, и если оно падет под храп Рут, кто посмеет отрицать, что это наиболее подходящее напутствие?

Дам о себе знать, как только приеду в Лондон. Должен сказать, пребывание в Дрездене было сумрачно-приятным, и я увезу с собой кое-какие горько-сладкие предсказания касательно тех, с кем здесь познакомился. Бывший партийный босс, слоняющийся по пивным в мятом костюме, скоро убедится, что концессия на американские порновидео не вызовет в него идеологические боли. Наш портье обнаружит, что его контакты оплачиваются японскими торговыми делегациями куда лучше, чем восточногерманской секретной службой. Что до Ютты, делившей со мной расходы, оплачиваемые ТВ, и мою подушку, в один прекрасный день я встречу ее на премьере в Байрете под руку с супругом, курящим сигару, к которому она будет питать такую же сердечную неприязнь, как к своему первому, и который так же, быть может, скончается при прискорбных обстоятельствах.

Пожелай мне удачи.

Всего наилучшего,

Гарри (бакалавр (с отличием), член Мэрилбоунского Крикетного Клуба (в надежде на)).

Залитая солнцем терраса над портом плюс бутылка вина — вечер

Капсали

Кифера

Греция

Милая Джейнис!

Сначала скверные новости. Культурное суаре с греками не удалось. Дама-министр так сладкозвучно нудила о колыбелях цивилизации, что ее слова слились в колыбельную, и я заснула. Видимо, я захрапела. Это было нехорошо. Единственный, кто одобрил мой аккомпанемент, был (нет, не Пирс, Боже мой, нет!) был греческий министр, с которым мы тогда катались на лыжах. Он не выносит вышеуказанную даму, как признался мне позже (хотя она поразительно похожа на его жену), и проникся убеждением, что я нанесла удар во имя политических перемен.

Был ли когда-нибудь министр, которого выхрапели с занимаемой должности? Потом — и это подводит меня к хорошим новостям — он напомнил мне о своем доме на Кифере; в результате раз-два — и я здесь. На неделю.

Совсем одна! Уж поверь. Одна на острове.

Мне так нравится! Министр полагал, что я захочу поехать с Пирсом — до чего старомодно! Я не стала его разубеждать: скажи я, и он примчался бы следующим же самолетом. Когда я сообщила Жан-Клоду, он пригрозил появиться там в субботу с шампанским и благоуханными речами, но я решила подержать его на расстоянии вытянутой руки. Чуть ближе — сработает галльская магия, и вот я уже пошатываюсь на краю пропасти, томясь желанием прыгнуть в нее. Ну, я подыскала идеальный предлог для охлаждения дипломата: а вдруг министр решит посетить свой дом и застанет французское посольство in flagrante?[21] Он сразу же признал вескость этого довода: пусть он эксперт в 1'amour[22] и ценит ее почти превыше всего, но только не превыше 1'honneur.[23] Такая вот интригующая моральная закавыка: трахать жену коллеги-дипломата в собственном посольстве (что он и делал) вполне корректно, — но не в доме министра местного правительства.

Так что я совсем одна, и это изумительно. Я прилетела сюда из Афин вчера на рассвете. Самолетик на восемнадцать мест почти брил волны, следуя берегу Пелопоннеса. И было бы совсем чудесно, веди самолет летчик, но, видимо, аэрокомпания «Олимпик» ввела этот маршрут для тренировочных полетов стажеров (погибнет ведь всего лишь восемнадцать пассажиров). Из моего кресла я видела только инструктора: то и дело мелькала рука, дергала что-то, и самолет на дюйм-другой промахивался по береговому обрыву. Я и не подозревала, что знаю хотя бы половину молитв, которые возносила.

Наконец мы запрыгали по взлетной полосе, выскобленной в скалах среди колючего кустарника. Так полоса эта — как будто мало было до завтрака стажера за штурвалом! — оканчивалась у края обрыва, отмеченного переносным знаком «СТОП!» из тех, что предупреждают на шоссе о работах впереди. Признаюсь, никто другой явно не тревожился. Самолетик был набит австралийскими иммигрантами, приехавшими в отпуск.

Бронзовые мужчины в футболках и широкополых шляпах высыпали на асфальт здороваться с льющими слезы бабуленьками в черных крестьянских платьях. Затем все заговорили по-гречески и погрузились в такси, чтобы помчаться к родным домам, волоча за собой шлейфы пыли. Министр заказал для меня прокатную машину (возможно, единственную на острове), я бросила чемодан на заднее сиденье и помчалась вперед без карты на юг, зная, что на небольшом островке сбиться с дороги довольно трудно, если не проплыть часть пути. Меня переполняло восхитительное ощущение удачного побега — в этом волшебство островов, чьи чары внушают тебе чувство, будто ты порвала с миром и обрела себя (чистейшей воды иллюзия, сдается мне). Я поворачивала налево или направо, как вздумается, наслаждаясь тем, что не имею ни малейшего представления, где нахожусь.