Турецкие войны России. Царская армия и балканские народы в XIX столетии - Виктор Валентинович Таки

нестройною толпою, которую трудно будет даже удержать в повиновении. Чтобы Турция когда-нибудь достигла этого условия, должен бы совершиться в самом народе совершенный переворот нравственный и гражданский[422].

По мнению автора обозрения, в Османской империи «целые племена состоят из вооруженных воинов, всегда готовых к бою и страстных к войне». Помимо упомянутых выше народностей, автор относил к этой категории сербов, бедуинов, лазов, друзов и маронитов. В то же время он подчеркивал, что воинственный дух и национальный характер не делали это население годным к службе в регулярной армии. В то время как боснийцы, туркмены и арнауты «служат туркам только как войска наемные», остальные «дерутся упорно только на своих собственных землях, защищая свою независимость, или под влиянием врожденной народной вражды» и с гораздо большей вероятностью обратятся против османов, чем поддержат их. Опыт предыдущих столкновений с Россией демонстрировал, что османское правительство не может рассчитывать на содействие болгар на европейском театре боевых действий или армян на азиатском[423]. Соответственно, военные резервы, которыми располагало османское правительство, ограничивались природными турками. И хотя российские военные агенты признавали годность турок к воинской службе, а также их выносливость и храбрость, они утверждали, что последняя «не есть мужество, внушаемое чувством чести и долга; это более неистовство фанатизма, проистекающее от веры в предопределение (фанатизма)», а потому турки с большой долей вероятности обратятся в бегство в случае, если их первый натиск окажется неудачным[424].

Российский военный агент в Константинополе К. И. Остен-Сакен в начале 1850‑х годов продолжил этот критический анализ османской военной организации и отношения к ней османского населения. По мнению Остен-Сакена, общее состояние турецкой армии отражало «ложное направление последних преобразований султана Махмуда», в результате которого «строгие правила Исламизма перешли к самому отвратительному пьянству и безобразной безнравственности»[425]. Как и Берг за четверть века до него, Остен-Сакен считал, что уничтожение янычарского корпуса лишило османское государство исконного источника своей мощи. В отличие от Берга, у Остен-Сакена не было сомнений относительно конечного фиаско, которое потерпят османские правители в своих попытках заменить традиционную военную организацию новой европейской. Если в столице усилия западных военных советников способствовали приданию османской армии более или менее регулярного характера, в азиатских областях полки усваивали от проходивших ранее службу в столице лишь некоторые элементы строевого устава и маршевого шага. Неспособные справиться даже с небольшим регулярным корпусом, азиатские войска султана, по словам Остен-Сакена, представляли «беспорядочные и негодные полки бродяг и с самым дурным направлением воли. Знание военного дела заменяется смешным подражанием европейской одежде»[426].

Русский военный агент подчеркивал, что набор в новые регулярные войска тяжелым бременем лег на мусульманское население империи. Он вынудил их оставить «спокойную и беспечную жизнь, оставить свои привычки, включая главное удовольствие – полное бездействие – ради тягот военной службы»[427]. Как считал Остен-Сакен, людей отталкивала жизнь в бараках, европейская военная муштра и грубое обращение с солдатами в полках, расположенных вдали от столицы. Он утверждал, что военный набор натолкнулся на сопротивление во всех частях империи, где проводился, и отмечал восстания мусульманского населения Боснии и Герцеговины, а также трудности введения воинской повинности в Сирии.

Ситуация усугублялась слабостью демографической базы. Русский военный агент ставил под сомнение достоверность официальной османской статистики, согласно которой население Османской империи насчитывало 35,2 миллиона человек, и предполагал, что реальная цифра могла составлять всего 18 миллионов, из которых лишь половина были мусульмане[428]. Поскольку число набиравшихся на военную службу в Румелии год от года сокращалось, Остен-Сакен оценивал реальную численность османских резервов (redif) всего в 50 000 человек вместо официальной цифры в 140 000[429]. Единственным способом исправить ситуацию было распространение военной обязанности на христиан, возможность которого османское правительство неоднократно рассматривало. Однако это означало освобождение христиан от подушного налога (harac), основного источника поступлений в казну, чего не позволяло состояние османских финансов. И это обстоятельство было не единственной причиной неготовности правительства включить христиан в состав армии. По словам Остен-Сакена, «мусульманский фанатизм не потерпит, чтобы турки и райи были на равных и служили вместе, чтобы они размещались в одних казармах, и чтобы христиан продвигали по службе наравне с турками и [чтобы они] командовали последними»[430].

Остен-Сакен утверждал, что военная мощь Османской империи не имеет ничего общего с усилиями султанов создать армию европейского образца. В той степени, в какой османская Турция все еще представляла собой силу, с которой необходимо было считаться, она состояла исключительно «в богатых средствах края, остатках прежней воинственности и возможности народных ополчений»[431]. По словам русского агента, население Османской империи состояло из «способных к войне» людей, однако политика правительства совершенно их оттолкнула. В случае новой войны для России было очень важно сыграть на настроениях османских мусульман. Остен-Сакен полагал, что последние знали «по слухам о хорошем обхождении русских в чужой земле в 1829 году», так что к концу войны не только христиане, но и мусульмане были «расположены» по отношению к русским[432]. Военный агент даже утверждал, что неоднократно слышал в частных разговорах пожелания поскорее перейти под власть «московской райи», прежде чем османское правительство окончательно их ограбит. Несколько более реалистичным выглядит совет Остен-Сакена обратить особое внимание на многочисленное кочевое население Азиатской Турции, которое в силу своей привычки бунтовать против Порты могло предоставить русской армии продовольствие, которое «явится там, где его и не ожидают»[433].

В сравнении с донесениями Берга второй половины 1820‑х годов доклады Остен-Сакена свидетельствуют о существенном изменении восприятия Османской империи российскими военными. Несколько противоречивое описание политики Махмуда II у Берга отражало неоднозначное отношение русского общества к султану, которому удалось сделать османскую вестернизацию необратимым процессом. Правитель, сумевший героическим образом преодолеть сопротивление фанатического традиционализма, был безусловно узнаваемой фигурой для русских военных послепетровского периода. Однако такой образ противоречил уже укоренившемуся представлению об Османской Турции как об азиатской стране, которая была принципиально чужда принципам европейской политической и военной организации[434]. Со смертью Махмуда II в 1839 году и завершением российско-османского сближения русские военные обозреватели начали все больше интересоваться не столько вестернизаторской политикой Порты, сколько реакцией на нее османского населения. Восприятие русскими военными османских мусульман с их предположительно негативным отношением к Танзимату служило в качестве доказательства несовместимости традиционной Турции с западными заимствованиями. В этом отношении донесения Остен-Сакена накануне Крымской войны свидетельствуют о завершении процесса ориентализации Османской империи, который начался на рубеже XVIII и XIX веков.

Николай I и идея