Поплавок из осокоря - Иван Владимирович Пырков

надо сказать, простое. Как все гениальное. Обычные грубо сработанные деревянные мотовильца с очень толстой и грубой необрываемой леской, на конце которой крепится тяжелый свинцовый груз – глухой, что называется. То есть неподвластный никакому течению. На любой быри он устоит и потому еще, что снабжен загнутой проволочкой снизу, цепляющейся за дно. А сильно потянешь – разогнется. К грузу привязан длинный, на пару метров, поводок, уже более тонкий со средним крючком, на который и наживляется ерш. Налим особенно охоч до ершей, слизь у тех целебная, поэтому ерш в качестве насадки предпочтительнее. Вот и все. Рубится лунка, опускается в нее снасть, мотовильца кладутся рядом, на снег, ставится вешка-веточка, чтоб метель не занесла. Можно поставить дурилку в декабре, скажем, и вплоть до марта, до последнего льда наведываться к ней, чтобы снять очередного налимчика, переменить насадку.

Серега был настоящим хранителем дурилок. У него их имелось множество – и тут и там маячили его вешки. Глянешь, бывало, издали на Волгу, проезжая по мосту по каким-то своим неважнецким (все на свете не важно по сравнению с зимней рыбалкой!) делам, приглядишься – вон они, Серегины дурилочки, вдоль острова выстроились. Значит, порядок. Значит, жизнь своим чередом идет…

И живет-то наш герой, в общем-то, рядом с дурилками. И работает. Всю жизнь вокруг них выстраивает. Как придет зима – на дебаркадере здешнем дежурит, по три-четыре дня – средь Волги. Тут у него и стол, и дом, как говорится.

Потопчется на дебаркадере часик-другой, в комнату-каюту заглянет, покормит собак, приметчиво оглядится – нет ли начальства поблизости? И – на лед. Хотя б окуньков поблеснить. Серега ловил на невзрачную тусклую блесенку, грубоватую, точно бы вырезанную из консервной банки, и одновременно похожую на изящный осиновый листок. Пришваркает, загребая «химдымом», к старой своей, снежком присыпанной луночке, сядет на сани, сладко затянется несгораемым бычком… И неспешно – а куда торопиться-то? – разматывает удочку с грубой, перевязанной в двух местах изолентой, но никогда не ломающейся катушкой. Снег и лед из лунки не выгребает – крупная рыба боится света, это только новички зеленые стараются очистить лунку идеально. Потрет немного блесенку свою об испод рукавицы. И тихонечко опускает в лунку. Глядит Серега по сторонам, говорит, может, с кем-нибудь, а сам нет-нет да и взмахнет удильником. Потом паузу держит в минуту-другую. Потом снова взмах. Со стороны кажется, что он совершенно не следит за клевом, просто так машет рукой. «А? Окуни? Какие еще окуни? На что они мне? И вообще все обрыдло здесь». Но вдруг, на очередном взмахе, Серега перехватывает леску руками, бросает на лед рукавицы и достает на свет божий матерого окунищу.

– Кошке есть, – довольно ворчит он, мимоходом так, мельком глянув на алые плавники горбача, тяжело ворочающегося в снегу.

Все бегают вокруг, завидуют, суют под лед нарядные дорогие мормышки. И… ловят «матросиков»[14]. Да разве ж угонишься за неторопливым Серегой?..

Ну и сетчонки под лед Серега опускает – не без того. Сети он всегда ставил вместе со своим отцом – таким же высоким, неразговорчивым. Только совершенно седым. На руке Серегиного отца запомнилась мне татуировка якоря и надпись большими буквами «ВТОРЧЕРМЕТ». Самое интересное было, как на фоне своего «бати» все ведающий, кажется, о Волге Серега становился вдруг учеником. И сеть-то не так сложил, и санки плохо привязал, и курево забыл… Не знаю уж, называл ли Серегин отец его «несручным», но что-то в этом роде происходило, полагаю.

И страшно, и интересно было наблюдать, как переходят сын с отцом, волгари до мозга костей, опасную Гнилуху, чтобы добраться до жерлиц и сетей по весне, когда солнце атакует прямыми лучами становящийся на течении в несколько всего дней хрупким и неверным лед.

Вот они выходят на тропу прямо с дебаркадера, спокойно идут какое-то время, волоча за собой сани. Дальше, дальше от берега. А потом – резко останавливаются. Значит, заколыхалось, прогнулось, загудело. Значит, подсказал многозимний опыт, что опасность близко.

Тогда отец Сереги вскидывает легкую пешенку и принимается рубить лед. Раз! Два! А на третий раз звона от удара не слыхать – дошла пешня до воды. Быстро. Слишком быстро. Лед, стало быть, очень-очень плохой. Не зря ж набухла в этом месте, обозначилась серо-темная полоса. Всего-то пройти с десяток шагов, а дальше – хоть на тракторе! Но эти-то шаги – самые главные. Метров пятнадцать глубины здесь, и протяжка что надо…

Что же делать? Сети и снасти бросать жаль, ведь завтра, после сегодняшнего солнечного пиршества, уж точно не переберешься к заветному месту…

Батя дает Сереге отмашку – раздеваемся, мол. Да-да. Только так и можно. Стать легче хоть на пару-тройку килограммов. И валенки даже долой – если что, потянут они в глубину… Так и идут они, крадучись, почти ползком, по краешку бездны, доверяя свои жизни Волге. А кому ж еще, если не ей?

Так вот достаются они, налимы, да стрежневая сорога-икрянка, да окуни-горбачи… И скажи после, что это браконьерство. Нет, это честная волжская житуха. Многотрудная и многогранная.

Мы тоже с Батькой не раз переходили на Коровий остров, где летом на изумрудных лужках пасутся стада. А зимой, под песчаными берегами, стреляют – коротко щелкают! – в кивки крупные окуни. Самый первый же раз решились отправиться туда с Серегой. До раздевания не доходило, так мы не безумствовали, но все же Гнилуха есть Гнилуха…

– Наступай! Ну! Куда? Чуешь?

Так Серега меня ледный путь чувствовать (по-Серегиному, чуять) учил. Передо мной простирался пятнистый лед – местами голый, местами занесенный снежком. Я задумался – куда поставить ногу, на заснеженный участок или на прозрачный? На прозрачный страшно, ведь как на воду все равно что. Хочу шагнуть на снежный намет…

– Не, – одергивает меня Серега. – Не думай! Чуй!

Он лишь касается моего рукава, но я ощущаю силу и уверенность в этом движении. Здесь, на Волге, Серега как дирижер, читающий многослойные партитуры льда.

Я шагаю на прозрачный ледок, который оказывается крепче крепкого. Даром что видно сквозь него глубокое дно, пешней с десяти ударов только пробьется. А тот, что под снегом, – хлипкий, тонкий. Два удара – и вода…

Как-то так случилось, что Серега для меня был человеком зимним. Все эти налимьи пляски, переходы через протоку, «химдым», сани… На каком-нибудь школьном уроке нестерпимом подумаешь про Серегины дурилки и про ледяную его науку – легче становится.

А все же и летом пересекались наши пути. Сидим с Батькой на той же дамбе, у того же дебаркадера. Волга