Поплавок из осокоря - Иван Владимирович Пырков

– Ага! Ага! – пришаркивал, отдыхиваясь, Володя Седой. – Будет сегодня шаво́лить-то? Вполводы она нынче, у дна?

А Батька, что Батька, исполнял прихоти стариков, расстилал, улыбаясь в бороду, непроницаемый для влаги брезент, занимал наблюдательную горизонтальную позицию и всматривался, всматривался, всматривался в свой иллюминатор. Минут десять мог обозрения свои подводные продолжать. И потом, резко поднявшись, начинал рассказывать всяческие чудеса. Мы узнавали от него об огромных щуках, стоящих у самого дна, в траве, и похожих на заиленные коряги. О стаях красноперок, проплывающих так близко к поверхности, что «хоть глаза закрывай» – столь ярок их золотистый блеск. (Это для Виктора Алексеевича специально!) А еще о стадах окуней и плотвы, до того больших и плотных, что дна не разобрать за рыбьими спинами.

Все – и это самое удивительное – верили Батьке безоговорочно. Хотя не раз и не два его поэтические повествования о донной жизни подводили рыболовов, не оправдывались. Считалось, что если нет клева, значит, просто период у рыбы такой, малоактивная она, или там слишком сытая, или мормышки другого цвета и другой формы нужны. В Батькиных же иллюминаторных прозрениях сомневаться было не принято. Ведь тогда, в тот беспросветно-бесклевный февральский денек, не кто-нибудь, а он, Батька, подарил всем нам удивительный клев. Такое не забывается.

Если быть до конца откровенным, я сомневался и в этом Батькином открытии. Да неужели он там что-то и вправду разглядел? Случайность. Совпадение. Сказанул наобум, да и совпало. Рыба и правда, придавленная глухозимним льдом, поднялась повыше. Но действительно заметить ее в ставской воде? Не знаю, не знаю…

Семеныч, подозреваю, тоже сомневался. Или просто хотел, вслед за Батькой, увидеть то, чего нет? Как бы там ни было, решился он однажды тоже стать подводным соглядатаем.

Волшебные очки

– Дай-ка мне свой ковер-самолет, Владимир Иваныч! – шагнул он к Батьке в минуту бесклевья. – Загляну-ка и я в твою эту… лоханку. Не поймаю, да хоть погляжу. Говоришь, и сорога кру́пна ходит?

– Да не надо, Николай Семеныч, – принялся отговаривать его Батька, – сыро вон, снег подтаивает, к обеду отпустило. Давай в другой раз.

– Просырею – высушусь, – настаивает Семеныч. – Мне ведь до дому на трех танспортах не ехать, как некоторым. Сейчас всю ее, родную, от жабер до хвоста разгляжу. Рыбный стриптиз устрою. Зря, что ли, у меня очки новые? Не очки – звери!

Тут следует прерваться на пару минуту и поведать о недавнем Семенычевом обретении, которым хвастался он при любой возможности.

Штука в том, что было у Семеныча на зимней рыбалке одно слабое место – очки. Как оторвется у него о зацепистую ставскую коряжку мормышечка, чудом выпрошенная у местного левши-умельца, так начинает страшными муками мучиться Семеныч – новую мормышечку вязать. Снимет очки, наденет. Протрет рукавом. Снегом почистит. И бросает в сторону – плохо работают, «под глаз не подогнаны». И пытается наладить снасть без очков. Сначала обматерит новую, неопробованную мормышку – проклянет ее для порядку. И тяжелая она слишком, и в воде ходит придурковато, и не крючок-то у нее, а крюк – таким багром только бревна по весне нашаривать. После, чуть успокоившись, берется старик за дело – принимается к леске ее ладить. А поди попади тонюсенькой паутиной, да еще на морозе, в невидимое практически отверстие. Лесочка извивается, капризничает, промахивается раз за разом. Семеныч сопит, вздыхает, шепчет не то матюги, не то молитвы. Он проигрывает в этом поединке. И, наконец сдавшись, просит о помощи самого глазастого из команды – то есть меня, конечно.

– Ванечек, милый мой рыболо́вец, пробздень-ка ее, треклятую, час уж битый бьюсь! Видишь, никак очки не подберу. То плывет все, то двоится. Черт знает что. Слезно прошу тебя, пробздень!

Я подхожу, беру леску, с первого раза прошиваю мормышку насквозь, быстро захлестываю узелок и собираюсь эффектным движением затянуть его. Дело нехитрое, коли видишь и сноровка есть. Но меня останавливает требовательный Семеныч.

– Ты что ж, Ванечек, прибавь тебе бог здоровьица, твою размать, рабоче-крестьянский мне вяжешь? Так и я могу! Мормы́ш-то провиснет. Нет, ты восьмерочку мне сделай, боров мой ненаглядный!

Узел восьмеркой – чуть более сложен. И прав Семеныч – мормышка, прилаженная к леске таким макаром, играет в воде живее, становится подвижнее, ловче. Я соглашаюсь, киваю, развязываю свой простецкий обруганный узелок, и… мормышка беззвучно падает в снег. Утекает у меня из рук. Вот тебе и «пробздень». Попробуй найди ее теперь! Семеныч, только что заявлявший на весь Став, что хуже мормышек у него еще не было, теперь чуть не плачет по ней:

– Это ведь не дробинушка какая-нибудь там свинцовая была, не чертики ваши покупные-магазинные, а штучная вещь, самовыделанная. Как в руки взял ее, так сердцем и прочуял, что родная она мне, что тешить меня будет. А уж сияла-то, сияла!.. Как же ты, Ванечек, в своих граблях ее, кормилицу, не удержал, в снег упустить надумал?

На шум подходит Батька, ловивший в отдалении, в тростниковой комнатке. Он молча берет шумовку, зачерпывает наугад, из-под моих калош, слежавшегося снегу, и – о чудо! – к черпаку примагничивается потерянная мормышечка.

– Владимир Иваныч, помощник мой, вот что значит старая гвардия! Выручай, приладь мормышечку старику. А то на молодежь, – презрительно глядит на меня, небритого и обросшего, Семеныч, – никакой надежды!

И добавляет чуть погодя:

– Но только смотри, пробздень, чтоб восьмерочкой…

Стало быть, мучился Семеныч, мучился, побирался с просьбами своими слезными, на слабое зрение сетовал, пока в один прекрасный день не обзавелся новыми очками. Да не простыми.

– Волшебные! – в который уж раз восклицал Семеныч.

Все теперь видел он «как под ладонью». Узлы вязал собственноручно хоть восьмеркой, хоть, как сам говорил, «десятинкой». Тонкий капризный ниппель надевал на кивочки в два счета. И все повторял, поворачивая очки и так и сяк:

– Волшебные!

…И вот громоздкий Семеныч ложится с шумом и матюками на Батькин брезент, примеряется, как бы приглядеться «позорчее», надевает волшебные очки и замирает, будто бы прикипев к иллюминатору лунки. Минуту не слышно Семеныча, три, пять… Наконец он приподнимается на одном локте:

– Поначалу и вправду узрел что-то, на хвост похоже. Можа, щука? Эх и кру́пна! Но потом почему-то все расплылося перед глазами-то. Раздвоилося. Верно, запотели…

Он делает машинальное движение рукой, чтобы снять очки, и… не находит их на носу. Нет очков. Утопли. Какое-то время Семеныч продолжает полулежать, словно бы от этого очки могут вернуться. Мы все молчим. Но Батька молчит особенно напряженно. Это ж