Поплавок из осокоря - Иван Владимирович Пырков

он все-таки Семеныча иллюминатором соблазнил. Первым спохватывается острый на язык Яшка Голубятник. Ему, Яшке, с самых первых Батькиных просмотров эта иллюминаторная затея не очень-то нравилась. «Смотреть надо не вниз, не под лед, – как бы говорил он всей своей фигурой, – а вверх, в облака, где голуби…» И он язвительно спрашивает Семеныча:

– Ты хоть на стриптиз-то наглядеться успел? На рыбий? Или только хвостом все и закончилось?

И добавляет:

– Это не хвост был щучий. Это очки вильнули, и на дно, на дно…

Старик пропускает шутки мимо ушей. Ему не до пререканий. У него горе. Медленно осознавая трагизм случившегося, он поднимается на ноги и, пошатываясь, подходит зачем-то к Володе Седому. Тот по-своему хочет поддержать соседа и утешающе говорит:

– Коль, да ты не убивайся так, бывает. Нет худа без добра. Зато, знаешь, тебе теперь можно леску в лунку безо всяких мормышек опускать.

– Это почему еще? – отстраненно интересуется Семеныч. Себе на голову.

– А потому, – выпаливает Володя Седой, – что рыбы теперь в твоих очках сами будут на дне тебе мормышки привязывать. Очки же волшебные!

Это перебор. Даже для неотесанно-грубоватой ставской этики. Где-то оттуда, сверху, доносится пронзительно-короткий гудок электровоза. И Семеныч, кажется, вот-вот заплачет. Он не ругается – вот что страшно и непривычно. Он молчит и внутренне переживает. Один на один с постигшей его драмой. Надо что-то делать. И Батька делает.

Он замечает в самом уголке Става, в камышиной заводи, Сику и Бешку, раскинувших добрый десяток косынок. А то и боле. Бешка, взяв длинными руками здоровенную шумовку, вычерпывает намерзающий ледок, ходя по лункам кругами. Лунки тоже здоровущие, пешней продолбленные – иначе не выбрать косыночку с запутавшейся рыбой. Сика, заметив там или здесь шевеление балберки, бросается к лунке и, в своей манере, злыми короткими движениями поднимает треугольную сеточку. Трудный промысел, энергоемкий, силозатратный. Но куда деваться? В феврале хоть косыночной плотвой разжиться – и то хлеб!

Батька долго объясняет что-то Сике и Бешке, он смешно жестикулирует, показывая, вероятно, как Семеныч потопил очки. Через пару минут ребята рубят огромную прорубь – им не впервой, рука набита. Пока Бешка подравнивает пешенкой края, Сика летит к бараку, добывает длиннющий шест, увенчанный гигантского диаметра сачком с мелкой-мелкой металлической ячеей… Королевская гвардия Става и Сазанки брошена на помощь бедному Семенычу. Вскоре очки поднимаются на свет божий вместе с тиной, в которой копошатся крупные, яркие мотыли. Оказывается, таким макаром Батька уговорил Сику и Бешку – пообещал мотыльный Эдем. И не обманул. А уж откуда он про мотыля прочухал – неведомо. Он мне не объяснял.

С той самой поры Сика и Бешка мыли мотыля в Ставе, что привлекало рыбу, охотно идущую на обогащенную кислородом струю. Особенно в февральское глухозимье. И с того самого случая никто больше не осмеливался заглядывать в иллюминаторы лунок. Особенно Семеныч.

Все знали – только Владимиру Ивановичу можно.

* * *

После зимних рыбалок, особенно в бесцветные февральские деньки, мы с Батькой любили зайти в мостотрядовский магазинчик. «Тридцать второй», разумеется.

Иногда, впрочем, мы просто заходили сюда погреться.

Большое озеро совсем близко, собрались, если уж ветер пронизывающий донимает, дочапали до «Тридцать второго», потоптались-погрелись, купили какой-нибудь ерундовины, перебросились парой словечек с местными о бесклевье, а там, глядишь, и ледобур, спешно собранный, оттаивать начал – лужица вокруг него растекается. И пальцы на руках снова шевелятся – не до конца промерзли. Стало быть, можно снова на лед. С новыми силами. Мы так любили делать – возобновлять рыбалку. Перевалочным пунктом становился «Тридцать второй».

Продуктишки тут водились самые обыкновенные, простые – соль-сахар-мука, тридцать шестой чай, консервы какие-нибудь немудрящие, кой-какие крупы, портвейн, вороха сушеной-пересушеной воблы и все такое.

Иногда, правда, совпадало, что к нашему рыболовному перерыву подвозили горячий хлеб. Ах, какой мягкий и душистый! Не едал вкуснее, чем тогда, после нескольких часов на льду…

Продавщица смотрела настолько сурово, что случайно заглянувшие сюда покупатели быстренько разворачивались. Мы были не случайными и подолгу выбирали, что бы такого привезти домой из Мостотряда.

– Эх, откуда помидоры, погляди на банки, – толкает меня в плечо Батька.

Только тут я замечаю, чего никогда бы не заметил, – на трехлитровой банке с консервированными помидорами меленькими буквами написано: «Новоузенск». Это далекое местечко в степном нашем Заволжье – жаркое и суровое. Символ степей. И помидоры – огромные, растрескавшиеся, точно бы от суховея. И мы привезли домой не банки, а чудо – пылающий жар заволжского лета, бесценный посреди зимы.

– Смотри, какие пряники появились, – показывает мне Батька на коробку с самыми обыкновенными с первогляду пряниками. – Клюк-вен-ные, то-ни-зи-ру-ю-щие.

Он читает по слогам, словно бы желая подчеркнуть исключительность своей находки. И обращается теперь уже к продавщице:

– Правда ведь пряники у вас особенные, правда таких больше нигде нет?

Та глядит чутка осоловевшими глазами сначала на меня и Батьку, потом недоверчиво оборачивается к пряникам – слипшиеся, вернее всего жесткие, они явно не тянут на исключительный товар.

– Да уж, пряники у нас… настоящие пряники, что есть, то есть, – говорит она хрипловато, распространяя запах прокисших ягод.

– Тогда два килограмма, пожалуйста, – непонятно чему радуется Батька. – А лучше… лучше возьмем всю коробку!

И нашим уловом в тот день действительно становится целая коробища клюквенных пряников.

Мама сначала ругается, конечно, – куда столько? – но потом, как ни удивительно, оценивает покупку. Пряники оказываются и вправду очень вкусными, ароматными.

– Тонизирующие! – удовлетворенно повторяет Батька. – Они ведь из Мостотряда!

А потом вроде и захочется раздобыть таких – а куда там! По заказу чудеса не свершаются. Я и теперь иногда, признаюсь, глядя на щедрые развалы всяческих сдобных сладостей, придирчиво ищу взглядом тонизирующие клюквенные.

Но не всем дано найти то, чего нет.

* * *

Случилось, отвезли нас почти всей ставской командой в далекий волжский залив. Чудесный! И верболоз по берегам, и камыши. А уж рыбы – видимо-невидимо. Но самое главное – вода оказалась до того в заливе прозрачна, что на четырехметровой глубине видать было каждого горбыля-окуня, каждую ракушечку, каждый камушек.

– Вот здесь-то, – радовался Семеныч, – Владимиру Ивановичу раздолье. Смотри не хочу. И брезент стелить нечего. Все и так перед глазами. Вприглядку ловлю! А? Владимир Иваныч? Посмотрел уже в свой иллюминатор?

Но отец не смотрел. Он, заглянув чуть удивленно в лунку, молча присыпал ее мокрым февральским снежком. Ему было интересно видеть то, что не видят другие…

На Волге

(О дурилках, хоботах и крокозябликах)

* * *

Как ни притягивал к себе невидимым