Первенцы - Дарья Чернышова

«Вырядился», – злобно думала она, осматривая испачканную, снятую с трупа кольчугу, которую на него нацепил Саттар. Итка злилась на всех и вся, включая саму себя, с того мгновения, когда вместе с волчьей «шкурой» избавилась от чувства стаи – и от звериного голода.

После резни мертвые тела, мешавшие развернуть повозку, просто отбросили в кусты. Бруно и огромный хаггедец теперь ехали вместе с выжившей девчонкой. Через толстые стенки не получалось расслышать, о чем там говорят, хотя Итка держалась почти вплотную – изнутри доносились только гулкие отзвуки мужских голосов да время от времени короткие визги. Куница порывался присоединиться к ним для «профессионального» допроса, но вожак только усмехнулся: «При всем безмерном уважении к твоему искусству, не думаю, что в этом случае оно нам потребуется, – но сердечно благодарю за намерение!»

Гашек повел плечами и закряхтел – видимо, с непривычки тяжеловато таскать на себе металл. Итка, наконец, расплела волосы. «Здесь две сути, – плохо проговаривая звуки, объяснила Танаис, когда делала ей эту странную прическу. – Ты есть разум, – говорила хаггедка, прикасаясь к стройным рядам кос, – и инстинкт, – и она расчесывала пальцами оставшиеся свободными локоны. – Ты есть контроль и хаос. Ты – человек и зверь».

Провожая день, Итка думала, что от зверя в каждом из них все-таки больше. Ее мать была, наверное, ровесницей женщины, чье безголовое тело осталось гнить в придорожных кустах. «Они сделали то же самое с дядькой, – подумала Итка, ощутив нарастающий, как топот бегущего человека, жестокий гнев. – И Бруно считает, что справедливо».

«А как же те люди на хуторе Гислы, которых ты бросила в выгребную яму?» – робким шепотом напомнила совесть. Итка решительно возразила этому шепоту: «Они убили хозяина. И я бросила их в хоть какую-то яму». Совесть не настаивала, но поцарапала грудь на прощание.

Кобыла под седлом равнодушно перешагнула через труп ежа. Наверное, она тоже думала что-то по этому поводу, но Итку мнение вороной не слишком-то интересовало – тем более что лошадь даже не собиралась его выражать.

По стенке повозки требовательно постучали изнутри. Тройка буланых остановилась; сидящий на козлах Немтырь обернулся, удивленно приподняв мохнатую бровь. Из повозки, хохоча во весь голос, выпрыгнул Бруно. Вслед за ним взметнулась, но тут же скрылась желтая ткань длинной юбки, и раздался звонкий шлепок.

– Милая Итка! – утирая слезу, с трудом проговорил вожак. – Ха-ха-ха! Вот это я понимаю, талант!

– Да в чем дело? – буркнула она.

Бруно, похлопав себя по животу, шумно выдохнул.

– Ты теперь госпожа Тильбе! – провозгласил он, будто на церемонии, и опять рассмеялся.

Немтырь, сохраняя все то же удивленное выражение лица, высморкался. Его выражение перекочевало и на лица остальных.

Итка настороженно протянула:

– Это как?

– Госпожа Нишка, потрясающий образчик новой аристократки, которой повезло выскочить за породистого мерина, – не смог удержаться от замечания Бруно, – без лишних условностей женила сына на Итке Ройде. Не то что гости не понадобились – не пригласили даже невесту! Ха-ха-ха! Послушай, как думаешь, тебя заменили чучелом или какой-нибудь прислугой? Хотел бы я это видеть! Ох, отлучусь ненадолго, а вы тут пока осваивайтесь, юная госпожа. Новый статус – это ведь так волнительно!

И он, все еще хохочущий, потерялся в чаще.

Итка глядела туда, где вздрагивали костлявые ветви, и ничего не видела. От напряжения заныли скулы. Она держала себя в руках, пережидая налетевший ураган мыслей. Ее укрытием стала вдовья колыбельная.

«И правда помогает», – безучастно заключила Итка, «госпожа Тильбе», решив, что подумает об этом позже. Прямо сейчас все равно ничего не сделаешь.

Вернувшись, Бруно легко вскочил на подножку повозки и махнул Немтырю.

– Трогай, дружище! Пора, пора домой!

Только где он теперь, дом Итки?

Она снова вспомнила пожар в Ольхе. Когда Гашек сказал, что память обманывала Итку, она не сразу поверила: казалось, никак иначе просто не могло быть. Кто-то – неизвестный, выходит, чужой – помог ей спастись, усадив, маленькую, в седло и отправив в замок, подальше от огня и смерти. Тогда Итка не слишком хорошо ездила верхом и все время боялась упасть с коня. Ворон сам привез ее в Кирту, зычно заржал у ворот, привлекая внимание.

Итка помнила, как Свида поднял ее на руки и вытер чумазое, все в пепле и грязи, лицо. «Что же это, – причитал старик, – как же это так, внучечка!» На помощь Гашеку сразу выслали людей, а дядька, от которого пахло чем-то ужасно кислым, осторожно, будто опасаясь, что Итка укусит, взял ее у Свиды – и вдруг, прижав к груди, зарыдал. «Вот и все! – всхлипывал Войцех. – Вот и все!»

Итка обхватила дядьку за шею и тоже заплакала: только в тот миг поняла, что бабушка не спаслась. Так, в огне и слезах, ковалась их с Войцехом друг к другу привязанность. Они никогда больше не проявляли ее столь горячо, как в тот злополучный день, самый жаркий за целое лето, – но всегда ощущали невесомой тяжестью, словно якорь, брошенный у родных берегов.

– Как они это сделали? – размышлял вслух Гашек, возвращая ее к насущному. – Ну, Тильбе.

– Не знаю. – Итка пожала плечами. – Какая разница?

– И зачем?

– Я не имею понятия, Гашек! – не сдержалась она и повысила голос. – Не терпелось Отто жениться! Все вы одинаковые, вечно чешется там, в штанах!

– Эй, парень, – свистнул позади Куница, – у Танаис есть что-то сказать.

Он подъехал к Итке справа и повел коня рядом с вороно́й. Гашек исчез из поля зрения, и злоба ушла вместе с ним. «А ведь после смерти дядьки он – единственная моя родня, – со вздохом подумала Итка. – Кроме отца».

«И еще Тильбе!» – раздался в ушах громогласный хохот вожака. Отложить на потом мысли о «новом статусе», очевидно, не получалось.

– Не болит? – вдруг отвлек ее вопросом Куница. – Ухо.

Она покачала головой: сережка теперь даже не оттягивала мочку.

– Вроде нет, – ответила Итка. – Спасибо.

Куница подбросил в воздухе массивное золотое ожерелье. Звук показался очень приятным.

– Можно купить даже две лютни, – протянул довольный юноша.

– На что тебе лютня?

– Ну, я же не родился с топором в зубах. – Куница улыбнулся так хищно, что закрадывались сомнения в истинности его слов. – Вообще-то я бронтский школяр.

– Ты учился в Бронте? – не поверила Итка. – В которой академии?

– Искусств, вестимо, – вычурно изрек жонглер. – Но я не закончил. Это было давно и неправда. А музыку страсть как люблю до сих пор.

Она попыталась представить себе Куницу с лютней в руках. Вот он, нарядно одетый, присаживается на стул на высокой ножке. Ладно сколоченная деревянная сцена глубока и